Зайнаб (СИ) - Гасанов Гаджимурад Рамазанович - Страница 30

Он подполз к проему дверей, еще раз взглянул на мертвецки бледное лицо Нарингуль. Его глаза наполнялись слезами, чтобы не разрыдаться у дверей спальни покинутой им девушки, он вскочил, выбежал на веранду, спрыгнул к себе в огород и растворился в темноте.

Утром по селении пошла страшная весть, что Нарингуль повесилась у себя дома на веревке, к которой привязывают каталку для сбивания простокваши.

2000 г.

Жало топора

На заре, когда только-только рассветал восток, с верхнега магала села вдруг раздался душераздирающий крик, который за считанные минуты поставил жителей всего селения на ноги. На переулках то там, то здесь со скрежетом открывались тяжелые дубовые вороты, и люди с тревогой на лицах высыпались в переулки. На улицу кто выбегал на коне, кто пеший, кто одетый, кто в нижнем белье, вооруженные ружьями, топорами, вилами, кто с ведром, кто с кувшинами — все устремлялись туда, откуда раздался крик о помощи.

— Зарезали! Зарезали! — рвали глотку одни.

— Пожар! Пожар! Дом горит! — кричали другие.

— Где? У кого? Что случилось?

— Этого собачьего сына давно следовало ставить на место!..

— Что вы говорите, женщины? Не может быть?! Какая же жестокая беда пришла на его голову!

— Не может быть, что вы говорите, женщины? Эстегера?! В постели?!

— Ударом топора?

— Этого наглеца Эстенгера? Он давно напрашивался на такую смерть! Жаль, что это свершилось так поздно!

— Давно я хотела видеть его удавленным на самом крепком суку дерева или зарубленным мечом! Но, чтобы его наказали так, ударом топора, я не ожидала! — слышалось из гущи людей.

— Только почему-то мне не верится, женщины, что тринадцатилетний брат Заремы не побоялся этого медведя Эстенгера и так его жестоко отомстил за сестру.

— Если я узнаю, что он не побоялся этого душегуба и осознанно отомстил за сестру, я зарежу ему самого жирного петуха в моем курятнике и угощу его хинкалом.

— Не успеешь, за ним, говорят, из райцентра приехала оперативно-следственная группа.

— Жаль.

— Тебе жаль мальчика или обещанного петуха?

— Он уже не мальчик, с той минуты, как отправил этого козла к праотцам, он перешел в ряды джигитов. Конечно, мне жаль джигита.

Мужчины, женщины потоком шли к дому Эстенгера. Имама мечети терпеливо ждал, пока не закончится поток людей, обвел всех присутствующих благосклонным молитвенным взглядом, тихо про себя начал читать молитву и вдруг воскликнул:

— Аль фатиха!

Все мужчины в молитве воздели руки к небесам, про себя начали читать слова молитвы. Женщины со двора Эстенгера принимались вопить, кто ради приличия, кто действительно в горе бил себя руками по голове, кто по груди, кто удивленно по коленям. С появлением свежих сил плакальщиц, вопли и плачи, раздаваемые из дома покойного, десятикратно усилились. У изголовья покойного, завернутого в белый саван, забрызганного каплями крови, в полуобморочном состоянии страшно вопили его жены, дочки. Они в истерики до крови царапали себе лица, косили волосы, из корней вырывая копнами, порывались рвать на груди застежки и царапать ее. Близкие родственницы из женщин пытались как-то останавливать и успокаивать их. Они на некоторое время успокаивались, но через некоторое время с новой силой начинали надрывно выть, скулить.

В небольшом горном селении, свитом на южном склоне, как гнездо горной ласточки, в расщелине горной долины, историческая страница тысяча девятьсот девяносто девятого года открылась с этого печального события.

Керим, сын Гаджи, когда его старший брат умер по вине Эстенгера, а старшая сестра была им опозорена, решил ему вынести такой смертный приговор, от которого содрогнулась земля. Два дня он не выходил из дома, вынашивая это страшное решение.

Керим знал, что Эстенгер с весны до конца осени спал у себя на втором этаже с открытыми окнами. В этом глухом селении его жизни уже никто не угрожал, он никого не боялся, ни откуда не ждал угрозы. А для Керима пробраться по ветвям грушевого дерева, растущего под окном его спальни, были сущие пустяки. Его больше тревожило другое, чем вооружиться: ружьем одностволкой, отцовским кинжалом, опасной бритвой или топором. Ружье после выстрела загремит, его выдасть, кинжал в гостиной вист слишком на заметном месте, опасной бритвой орудовать сам боялся, остается топор, ему привычное орудие. «Топор, так топор». На нем и остановился. Ночью, когда с его видения в селении все легли спать, он еще раз вышел к дому Эстенгера, проверил: окно его спальни было открыта, и оттуда раздавался размеренный храп его враг.

Когда Керим выходил за порог своего двора, время перешло далеко за полночь. Страха он не чувствовал, только сердце быстро-быстро застучало, на висках пульсировала кровь, был какой-то драйв. «Главное, в последнюю минуту не паниковать и бить наверняка» — успокаивал он себя. Только вот он долго не мог пристегнуть к себе топор, наконец догадался — топорище засунул за поясной ремень с левого бока, чтобы вытащить было сподручнее.

В спальню Эстенгера он пробрался без единого шороха. Только он долго привыкал к темной комнате. Противная дрожь в теле не давала ему долго сосредоточиться; слегка кружилась голова, перед глазами крутились темные круги. Керим стал у изголовья спящего. Из его рта разило спиртным, он страшно, противно храпел, не чуть ли захлебываясь. Перед его глазами стали глаза умирающего старшего брата, в ушах были слышны стоны сестры из-под бычьего тела Эстенгера в колхозном складе. Он размахнулся топором, чувствуя, как с хрустом его лезвие врезалось в его голову. Не чувствуя себя, ударил второй третий раз. Бросил топор и спрыгнул со второго этажа в соседский огород и убежал. Не помня, куда…

Думы о муже, который связался с бородатыми людьми из-за бугра, которые иногда воровато появлялись к ним по темным ночам, их речи о «джихаде», чистом исламе, кавказском Имамате, огромное количество денег, которые они с собой приносили, не давали и сегодня, без грустных и тревожых дум, спокойно ложиться спать жене Эстенгера. Она вязала теплые шерстяные носки, из глаз на ее худые руки беспрерывно падали капли горячих слез.

Она, почувствовав какую-ту тревогу, вдруг вскинула глаза. В это время в селении часто отключали электрический свет, поэтому в коридоре горела керосиновая лампа. Между створками приоткрытых дверей в комнате, где спал ее муж, перед ее глазами замаячила какая-то тень с каким-то предметом в руках. Она, как стала, так и остолбенела с недовязанным носком, нанизанным на спицы. Она, пытаясь закричать, приоткрывала рот, но она не слышала своего голоса. Когда в комнате мужа, услышала возню, резкий режущий хруст костей и захлебывающееся мычание, он потеряла сознание и упала.

Она не помнит, когда она очнулась. Но когда с керосиновой лампой вошла в спальню мужа, то, что увидела там, довело ее до шокового состояния. Она дико закричала и выбежала в коридор.

Какие же страсти разгорались в селении, предшествовавшие этой казни? Что могло случиться, чтобы подросток, растущий без отца, взял на свою душу такой грех? Что стало с его старшим братом? Где и в каких обстоятельствах Эстенгер обесчестил старшую сестру Керима? Нельзя ли было ей как-то избежать этого позора?

У Заремы последнее время все складывалось не так, как она этого ожидал. Отец работал старшим следователем в отделе внутренних дел района, когда его старшим группы милиционеров отправили в мятежнюю Чечню. Через несколько месяцев с командировки вернулись все милиционеры, кроме его отца, сказали, пропал без вести. Тогда Зареме было пятнадцать лет, в этом году исполнилось восемьнадцать. Самому старшему брату в этом году исполнилось шестнадцать лет, он болел неизлечимой болезнью, был прикован к постели. У них в семье были еще два брата: Керим тринадцати лет и Расул пяти лет. Мама в том году слегла в постель, долго хворала, худела изо дня в день, ее три раза отвозили в районную больницу на лечение. Врачи ставили то один, то другой диагноз, при виде Заремы стыдливо отводили глаза, говорили, ее надо отвезти в Ростов на срочное и дорогостоящее лечение. За несколько месяцев болезнь скрутила маму так, что на нее страшно было смотреть. Когда обострялась болезнь, она от боли кричала так, что, куда бы Зарема не убежала, ее преследовал ее дикий крик. Мама к весне скончалась. Ее тихо и скромно похоронили.