Зайнаб (СИ) - Гасанов Гаджимурад Рамазанович - Страница 59

Вот и сегодня к полуночи Дериш-Али объявился дома спустя неделю, как его неожиданно покинул. Дома не спал никто, девочки обступили мать, боялись без нее спать. Когда он бесшумно вошел в общую комнату, маленькие сестра попрятались кто куда. Только старшая, Гузель запаниковала, всем телом приникла к матери и застыла. Дервиш-Али стал в середине комнаты, красные от крови глаза бессмысленно перебегали с лица матери на дрожащие узкие плечи сестры. Вдруг он задрожал, глаза красные вдруг стали желтыми, светящимися, как осоловевшие перед неожиданно выпавшей добычей. Двумя прыжками он оказался рядом с матерью, резкий бросок и закричавшее и забившееся в судорогах тело девушки оказазалось в его лапах. Мама застыла, от неожиданности даже не успела вскрикнуть, а этот зверь с девушкой выбежал в коридор, оттуда, перепрыгивая лесеньки лестницы, спрыгнул на веранду и через мгновение оказался на улице. Не успела мать поднять шум, как Дервиш-Али со своей добычей растворился в ночной тьме…

Гузель нашли на следующий день по следам, оставленным Дервиш-Али на чуть припорошенной за ночь снежной параше. Они вели в сторону природного моста «Мучри» в одну из узких и длинных пещер, где ее покойный муж девятнадцать лет том похоронил мать Дервиш-Али. Один раз этот секрет в порыве откровенности под страхом смерти открыл ей покойны муж. искателей отправила мать дочери. Она сказала искателям, если найдете дочь, то, может быть, только там. По ее разумению, на могилу матери Дервиш-Али мог вывести только лишь зов родной крови. Вот и куда часто уходил Дервиш-Али, вот где иногда проводил свои ночи!

Девушка лежала в пещере так, как будто на минуту от усталости задремала. Платье на теле девушки было разодрано в клочья, создавалось такое впечатление, это поработали зубы волка или собаки. На теле, лице не было единой царапины, тело ее блестело, как мраморная статуя. Только на одной ноге был виден, пробежавшей между ног, и застывшей за ночь след крови, немого свидетеля, случившейся здесь, на могиле, страшной трагедии. Ее чуть продолговатое лицо застыло в немом вопросе, руки стыдливо прикрывали еще несозревшие груди.

А Дервиш-Али из пещеры исчез, его след простыл. Охотники с фонарями обошли пещеру со всех сторон, в поисках, нет ли другого выхода. Заглянули во все дырки, углы, тщательно обследовали все щели, его нигде не было. На снегу отчетливо отпечатались его тяжелые следы, ведущие с ношей в пещеру, а выходящих человеческих следов не было… Он словно растаял. Был один след, волчий, легкий, скользящий, как молния…

Родня Амаци объявила поиски Дервиш-Али, подключив в поиски самых опытных следопытов округа за очень большое вознаграждение. Следопыты обошли все соседние районы, не зная ни дня, ни ночи, искали его повсюду, расспрашивая охотников, чабанов, пастухов, лесников — он словно растаял. Наконец-то, им показалось, что они напали на верный след: охотник из одного соседних районов рассказал, что в их соседнем селении объявился человек другой национальности, весь покрытый язвами, ссадинами и ранами, и он, говорят, все время молчит, только воет, как волк, скулит и плачет. Это был Дервиш-Али. Искатели поспешили в это село. Но к тому времени он успел там такое натворить, что от горя и обиды стонали люди, дрожала земля. Перед прибытием следопытов он, совершив страшное преступление, ускользнул из этого села. Теперь он прятался в одной из пещер рядом с останками его матери, в заброшенном логове волчицы, которая спасла и выходила его…

Злаковые поля, небольшие пастбища, террасами растягивающие с плата села, спали под плотным снежным настилом. Там и сям видны были небольшие сгустки грушевых деревьев, грецкого ореха, только на самом конце, у кромки, где террасы круто обрывались в долину реки Рубас, круглыми рядами росла верба, боярышник, дикая алыча, шишки вперемешку с кустами шиповника, барбариса и островками колючей ежевики. Все покоилось в глубоком сне, охраняемое и освещаемое с верху медным тазом красной с радужными кругами вокруг луны. Вдруг этот умиротворенный покой нарушил резки волчий вой, который раздался с кромки одной из террас, из-под островка колючей ежевики, прикрытой с верху плотным снежным куполом. В этом вое слышался отголосок древнего рода волков, их вековечная боль, скорбь, тревога и вызов врагов к извечной борьбе.

Это был необычный вой волка. Обычный волк воет совсем по-другому, он сначала, как бы сказать пробует свой голос, настраивая на нужный лад, а потом, входя в раж своего пения, переходит на длинные, растягивающиеся волны, как на вой страждущей женщины. А этот волк не выл, не пел, не тявкал, а как-то странно надрывался, громогласно оглушая окружающую среду. Те, кто проснулся из глубокого полуночного сна, сразу поняли, кто это тревожит их чуткий сын, сея в сердца панику и разруху. «Это оборотень, Дервиш-Али страждет по чьей-то им загубленной человеческой душе, — шепотом говорили кому-то из близких на ухо. Оборотень, который вырождает род дяди Курбана», — боясь, что он и до них доберется, и эти стены их дома ему не преграда, головой укрывались одеялами и дрожали от страха.

Долго выл оборотень, запрокинув длинную узкую мордочку к луне, жалуясь ей на свою судьбу, одиночество, на его мечущее в поисках сердце, на свое происхождение, проклятое людьми, внушая людям, окружающему миру страх, диктуя им свои права хозяина леса, гор и долин. Казалось, он был послан на землю небесам за грехи людей, за жадность, алчность, ненависть друг к другу.

Зверь, нарушая покой спящей под снежным покровом природы, внушая ужас в сердца, зверей, забившихся от страха в самый конец своих нор, выл до утра, нудно, страшно, пугая людей, отнимая от них последние остатки, крупицы сна… Под конец он как-то тяжело задышал, простужено закашлял и завыл, как человек. Вдруг замолк, казалось, природа не выдержала этого натиска и упала в глубокий обморок…

На следующий день утром сын дяди Курбана вышел во двор в овчарню кормить овец, какое же было его удивление, когда нашел всех овец перерезанными за глотки волком. Во двор по снегу велись следы человека, а со двора волчьи.

— Дервиш-Али! — застонал Муслим, — будь ты проклят! Чтобы твоя мать-колдунья в гробу перевернулась Я убью тебя, волчье отродье, что бы мне за это не стоило! — не успел он договорить свои проклятия, как утреннем небосклоне обозначилась зигзагообразная молния. Она гулко ударилась в скальную вершину за селом. Раздался такой страшный гром, что земля задрожала, в овчарне со стен попадали камни.

Теперь-то Муслим понял, с какой страшной силой ему придется сражаться, какие духи охраняют его покой.

Когда мать-волчица каким-то своим волчьим чутьем осознала, что ее волчата погибли, они не встанут, никогда своими мокрыми мордочками не прильнут к ее сосцам, в ее сознании произошел какой-то сдвиг, помутнение что ли. Она поняла, надо отомстить, догнать старшего волчонка, пока тот не успел укрыться от ее погони, напасть и растерзать. Но она упустила двуногого зверя, не догнала, не успела. Надо же было свою злость вымести на ком-нибудь! Конечно же на представителях его племени, на двуногих зверях. Но люди оказались увертливыми, они в нее палили огнем и громом, который ее больно жалил. Она нашла другой выход: ночью, днем, в любое время суток нападала на их скот, резала, душила, наводнила ужас на весь домашний животный мир.

Ее кровавые оргии тоже не оставались ненаказанными. В одной из стычек с двуногими зверьми с предметами, которые кусали ее, ранили ее так, что лишилась одного глаза. Убегая от преследования людей, она заползла в пещеру, где покоились останки колдуньи Ашаханум. Долго там выла, скулила, жаловалась волчица на своего старшего волчонка, двуногого зверя, зализывая свои кровавые раны, которого она она спасла от смерти, выходила и в ответ за свою заботу получила такой страшный удар. Колдунья услышала, поняла, на кого она жалуется, кому хочет отомстить. Нужно было отвести беду от своего продолжателя рода, и она заколдовала волчицу, направила ее ярость против врагов своего отпрыска, сделав ее его напарником, соучастником кровавых драм. Она колдовскими чарами, чтобы поразить людей, запугать их замертво при ее виде, ее единственный глаз передвинула на середину лба. Он, большой, круглый, как глаз фонаря, загорелся фосфорическим светом. И пошла-поехала карусель смерти, жажда ненасытной крови, завертела метель воя, плача, давило людских судеб.