Виа Долороза - Парфенов Сергей - Страница 114

Старый профессор бросил на него снисходительный взгляд. Поставил чашку на место, он прогудел густым басом:

– Игорь, душа моя… Россия может стать единственной страной в мире, которая на рубеже XXI века готова полностью отказалось от планирования… Это факт… Нашему обывателю сейчас забивают голову всякой ерундой, – мол, отсутствие планирование – это панацея… Поверьте мне, в это могут поверить только очень и очень наивные люди! Для сравнения, скажем, в США планированием занимается 14 отраслевых министерств, в системе Министерства сельского хозяйства здесь занято 55 тысяч сотрудников. В промышленности министерства и корпорации составляют планы, как минимум на пятилетие… Кроме того… В большинстве развитых стран некоторые отрасли вообще находятся на дотации! Вы что, думаете – здесь дураки живут? Нет! Они здесь на этом деле собаку съели! Здесь давно знают, что лучше дотировать тех, кто работает, чем кормить-поить-одевать огромную армию безработных… Это ж элементарно! Но только в России этого не говорят… Или, что гораздо опаснее, не хотят говорить! Вот так! – и он по-театральному вздернул вверх указательный палец. Закончив столь эффектным образом свое выступление, он успокоено замер на стуле. Маленький Самуил Яковлевич преданно ткнулся лбом ему в пухлое плечо, а затем вскинул свою седенькую, лохматую голову и произнес:

– Аароша… Ты, как всегда, неотразим… У тебя редкостный дар раскладывать все по полочкам… Нда-с… – и, обернувшись к Наташе и Игорю, он со сверкающими от восторга глазами спросил. – Ну, как, молодые люди? Думаю, Аарон Натанович был достаточно убедителен?

Игорь с Наташей переглянулись, словно попали на занимательное шоу, став одновременно его участниками, но ответить из них так никто и не успел – в замочной скважине заскребыхал ключ и в комнату влетела маленькая пожилая женщина в теплой кофте. Она неуклюже волокла за собою принесенный с улицы стул.

– Ой ты боже ж мой, шо делается, Муля, а вы тут даже и не знаете, – пронзительно заверещала она. – Включайте же скорей телевизор – там передают, что Бельцин и Травчук развалили Советский Союз!

Ну, вот и все!

Америка, как призрачная страна Оз, растаяла в белесой дымке за окном иллюминатора. Короткий и яркий сон, после которого надо возвращаться в жесткую и суровую реальность страны, которая ещё осталась на картах, но которой уже не было наяву. Пора просыпаться… Блестящие небоскребы, сверкающий и переливающийся неоновыми огнями Город Большое Яблоко и женщина с пронзительно зелеными глазами, все это осталось в другом мире. Он нашел ее там, в этом сне, свою придуманную мечту, чтобы тут же потерять… Теперь уже, похоже, навсегда…

– Игорь вы действительно уезжаете? – спросила она перед тем, как попрощаться, там на Брайтоне, на берегу по зимнему серого и сердитого Атлантического океана.

– Да… Уезжаю… Я наверное сегодня вам столько глупостей наговорил… Простите… Наташа, а вы… Вы действительно замужем? – Игорь постарался, чтобы голос у него не дрогнул, но взгляд его выдал.

– Да, – поспешно ответила Наташа и, заметив на его лице застывший вопрос, тихо добавила. – Не обижайтесь, Игорь… Я люблю своего мужа…

Игорь опустил глаза и принялся полировать взглядом носки своих ботинок.

– Понятно…

Ну что ж! По крайней мере теперь все точки над "i" расставлены… А на что иное он, собственно говоря, рассчитывал? Что у нее никого нет и она, как увидит его, сразу бросится ему шею? Бред… Ерунда! Может это и к лучшему, что надо возвращаться. В конце концов, у нее своя жизнь, у него своя… Он не Высоцкий, а она не Марина Влади…

– Игорь… Оставьте мне, пожалуйста, на память ваш автограф, – вдруг попросила она.

Игорь растерялся, но потом быстро сунул руку за пазуху и вытащил оттуда свернутый в несколько раз лист. Развернул его. Это оказался тот самый рекламный плакат, который ему в день приезда подарил Питер Робинсон.

– У вас найдется ручка? – спросил он.

Наташа, порывшись в сумочке, передала ему тонкую шариковую авторучку. Игорь быстро написал что-то на афишке, размашисто расписался внизу и протянул плакатик и ручку Наташе.

– Спасибо! – Наташа аккуратно свернула лист и сунула его в сумку. – Счастья вам, Игорь! – но голос у нее был грустный.

– Вам тоже…

Ну, вот и все! Протянутая рука, рукопожатие… Всё, всё! Пора просыпаться… Домой! К черту гастроли! К черту даже огромную неустойку, которую ему придется выложить за несостоявшиеся концерты – слишком пошло развлекать эмигрантов здесь, в Америке, когда твоя страна разодрана на части… Игорь подавил рвущийся из груди тяжкий вздох, – не укладывалось в голове, что его страны больше нет! Он повернулся к дремавшему рядом в кресле самолета Аркадию и сказал:

– А знаешь, Аркаша… Я все раньше думал, что может быть хуже коммунистов? А теперь, кажется, знаю… Демократы! Дико звучит, а, Аркаш?

– Старик, дай поспать, – хмуро промычал в ответ Резман.

– Да и какие они, к ядренной фене, демократы… – с горечью произнес Игорь, отрешенным взглядом упершись в низкий потолок над головой. – Те же комсорги, да секретари обкомов перекрасившиеся… Что ещё вчера на партсобраниях своим партбилетом размахивали. Противно! Мы были готовы за них под танки лезть, а они, оказывается, нас просто использовали…

Аркадий повернулся к Игорю спиной и приложился щекой к короткой наволочке, надетой на спинку кресла.

– Пережили татаро-монгольское иго, смуту и коммунизм, переживем как-нибудь и это! – буркнул он, не размыкая плотно сомкнутых век.

– Ладно, спи, директор, – усмехнулся Игорь. – В Москву прилетим – отсыпаться будет некогда… Прилетим, буду делать новый концерт… Назову его "Эра вырождения"…

Но Аркадий вдруг резко вскинулся, как будто и не дремал вовсе. Глаза у него не сонные совсем, – злые, ненавидящие, неприязненно впились в Игоря.

– Игорь, блин, ты уже достал всех! – с клокочущей яростью заявил он. – Ты что думаешь ты умнее всех? Да? Ты думаешь, кто-нибудь протестовал, кто-нибудь вышел на демонстрацию, когда Союз развалился? Нет! Никто! Нигде! Не вышел! Понимаешь? НЕ ВЫ-ШЕЛ! Потому, что народ радоваться хочет! Радоваться! Рухнула долбанная Совдепия, на пороге новая жизнь – свобода, предпринимательство, частная собственность! А ты опять лезешь со своей сраной патетикой! На хрен это кому уже нужно! Понимаешь? На хрен!

Игорь посмурнел и посмотрел на товарища с тоскливым выражением.

– Вот то-то и погано, Аркаша…

– Что тебе погано? – резко спросил его Резман.

– Погано, что этого никто не понимает… – усмехнулся Игорь. – Страну развалили, а никто даже не пикнул! Приучают, что жить можно на халяву, а мы радуемся… Радуемся! Бери, хапай, кто сколько может… Продавайся! Потому, что когда нас всех купят, мы, оказывается, заживем счастливо и красиво! А ведь понятно, кто все купит! За пятак, по дешевке! Те же воры, и жульё коммунистическое… Только теперь они будут коммуниздить нагло, в открытую – не прикрываясь демагогией о светлом коммунистическом будущем…

Лицо у Аркадия запрыгало в нервных судорогах.

– Ну, да… Конечно, конечно! – рот перекосило в едкой издевке. – Все хотят в рай, только умирать почему-то никто не хочет… Но мир-то, старик, все равно переделать не удастся! Все уже придумано и додумано до тебя… И никому не нужна твоя правда, которая переворачивает весь мир! Не нужна, понимаешь? Такая жизнь и другой жизни у нас нет! А эта страна – она никогда не ценила честных людей, – ей не нужны ни профессионалы, ни таланты, – здесь вообще три поколения вдалбливалось другое! Здесь гегемоном был и останется хитрожопый мужик, который умеет только пиздить и пиздеть! Вот так! И поэтому я и хотел бы жить где-нибудь в другом месте! В Израиле, например, а не здесь, в этом сраном дерьме!

Аркадий замолчал, кусая белые от злости губы. Игорь уперся в него тяжелым взглядом и припечатал словно свинчаткой:

– Только ты забыл сказать, Аркаша, что это ещё и мой мир… А я не хочу жить в дерьме! И дети мои, чтобы жили в дерьме тоже – не хочу! И я не позволю этот мир поганить! Понял?