Микенский цикл - Валентинов Андрей - Страница 190

Мы были тут же – на другом берегу проклятого, залитого нашей кровью Скамандра, уже ставшего для очень многих Флегетоном. Никто не просил, не приказывал, пришли сами – все войско, все уцелевшие. Мы тоже молчали. Не было сил ни радоваться, ни проклинать. Слишком дорого стоили нам эти дни.

Скамандр-Флегетон разделял врагов, хотя неписаные, вечные законы перемирия не запрещали переходить реку. В первые дни так и было. Разговаривали, сидели у чужих костров, кое-кто (Любимчик!) умудрился побывать в самой Трое. Перемирие! Но эти времена кончились. Враги стали врагами, и теперь мы сходились с ними лицом к лицу только в бою.

Толпа-море за желтой рекой раздалась в стороны, образовав небольшой островок, посреди которого чернела неровная громада погребального костра. Где-то там – Приам, упрямый старый козел, где-то там его уцелевшие сыновья, вдовы и дети тех Приамидов, кто уже ушел дымом в троянское небо. Где-то там Елена. Мне даже показалось, что неподалеку от золоченого трона мелькнула знакомая синяя хлена. ? Показалось...

Я оглянулся. Да все мы были здесь – выжившие в Армагеддоне. Пока еще выжившие...

Седой грузный старик, стоявший рядом со мной, внезапно по-детски всхлипнул, дернул носом, размазал слезу огромной ладонью по грязному лицу.

– Меня тоже так, дядя Диомед? Перемирие, все соберутся, да? И троянцы будут смотреть?..

– Что за мысли, лавагет Лигерон Пелид? – рявкнул я как можно бессердечнее. – Приказываю думать о победе!

Ничего не ответил мне старик. Опустил голову, вновь вытер слезу...

Малыша уже никто не называл Малышом. Его даже не узнавали – огромного, страшного, старого. А после гибели Патрокла к Лигерону даже боялись подходить – и после боя, и в бою. Особенно в бою. Обезумевший Ахилл убивал всех, кто оказывался рядом. Убивал, а потом, опомнившись, хватался за седую голову, падал на землю, выл...

...Как тогда, над трупом Патрокла. Дорого обошлась малышу его обида. А нам всем – еще дороже!

Война сходила с ума – и мы сходили с ума. Никто уже ничему не удивлялся – даже когда озверевший Аякс бросал во врага глыбу, которую потом не могла оттащить дюжина быков, когда горели белым огнем мои латы (Капанид-бедняга только головой покачал), когда голос Любимчика заставлял бросать оружие целые толпы. Недобоги сходили с ума. И мы, и троянцы. Резня шла на равных, но после того, как Лигерон все-таки убил Гектора...

– Как думаешь, Тидид, теперь сдадутся?

Я вздрогнул. Уж слишком незаметно подобрался ко мне муж, преисполненный козней и мудрых советов.

– Сдадутся? – Одиссей нетерпеливо кивнул на противоположный берег, где на острове-костре уже резали обреченных овец. Гекатомба на Гекатомбе...

– Парис, – вздохнул я. – Парис и... еще НЕЧТО. Так сказал Гелен.

– Ну, с Парисом просто будет... – наивно моргнул Одиссей-лучник. – А вот НЕЧТО...

С Геленом Прорицателем, младшим братом Гектора, меня свел во время очередного короткого перемирия Главк-ликиец. Познакомил – а на следующий день погиб сам, в страшной резне над трупом Патрокла.

Вот и все, побратим! Ты прав, листьямв дубравах древесных подобны сыны человеков.

Хайре, Главк!

– А что это за НЕЧТО, Тидид? – задышал в ухо Любимчик. – Как думаешь?

Я поглядел вперед, за реку, на море-толпу, замершую в страшном ожидании.

– Приам ждет подмогу. Очень сильную – и не от хеттийцев. Главк намекнул...

– Разобьем! – усмехнулся неунывающий Лаэртид. – Теперь уже скоро!

Я лишь пожал плечами. Не только Главк понимал, что город обречен. Не он один был согласен сдать Трою, чтобы уцелевшие уцелели. Кое-кто из его братьев, Анхиз-дарданец, даже Эней (Эней!). Но был еще безумец Парис, был старый упрямый козел Приам...

НЕЧТО!.. Ведь мы уже почти перемололи всех, кого троянский ванакт собрал тут, на Фимбрийской равнине. Что же еще? Кто?

– А-а-а-а-а-а-а-ах!!!

Единым вздохом отозвалось прежде безмолвное море – и тут же над громадой костра вспыхнуло невысокое тяжелое пламя. И чем выше оно поднималось к темнеющему закатному небу, тем страшнее становился крик, тем страшнее голосили люди. Не крик – вой...

Отозвались и мы. Сперва неуверенно, потом все громче и громче, до хрипа, до звона в ушах:

– Хайре! Хайре! Хайре-е-е!!!

Прощай, лавагет Гектор, наш упрямый враг! Ты погиб напрасно. Хайре!

* * *

– Ходют! – мрачно заметил Мантос-старшой. – Ходют, понимаешь, да? Днем не ходют, ночью ходют. Зачем ходют, а?

– Да какая разница? – отмахнулся я. Ох, и зря отмахнулся!

– Э-э-э, что говоришь, ванакт Диомед? Понимаешь, что говоришь, да? Думай сначала, да!.. 

В нашем лагере был чужак. Каждую ночь. Его видели, его пытались задержать, но он возвращался, снова тенью скользил между шатров..

– Ведь где он ходит, проклятый? Около тебя ходит, проклятый! К тебе подбирается, проклятый! Мы тебя, Диомед-родич, защищать поклялись. Мы, родич, кровь свою с пеплом смешали. Ты нас слушать должен, да! В шатре ночевать теперь будешь, не мальчик ты, чтобы на земле спать, понимаешь!

И поди поспорь с таким! А ведь так душно в шатре!

В лагере все было в порядке (не считая чужака, само собой). В первые дни, особенно по вечерам, молодые ребята орали песни, кричали, хвалились подвигами. Теперь стихли. Посуровели. Вчерашние эфебы и мальчишки-козопасы становились воинами.

Проходя мимо костров, улыбаясь, отвечая на немудреные шутки, я уже в который раз отгонял непрошеную муху-мысль. Отгонял, да только вновь прилетала муха, жужжала, на нос садилась.

Что мы будем делать ПОСЛЕ Армагеддона?

Здесь, под Троей, на прокисшей от крови Фимбрийской равнине, наверное, только ко мне прилетала подобная муха. Безумцы на безумной войне жили от боя до боя...

Но ведь кто-то уцелеет? Теперь уже ясно, мы победим, значит, настанет день, когда безумцы очнутся, поглядят друг другу в глаза. А ведь у каждого за спиной – войско! Испытанное в боях, опытное, привыкшее к крови. Хорошо Любимчику! Всего-то и хочет – домой, доплыть до своей козьей Итаки, к Пенелопе-хлопотунье и рыжему малышу... Сколько же лет сейчас этому малышу? Здесь, под Троей, прошло чуть больше двух месяцев, а там, за стенками Кронова Котла...

Наивный Любимчик! Он думает, что самое трудное – взять Трою. Торопит, подгоняет, считает дни. Ему кажется, что это будет так легко – вернуться из-под Трои...

Я отогнал докучливую муху-мысль, огляделся. Потом разберемся с мухой! Завтра бой, надо обойти посты, надо заглянуть к раненым...

– Ванакт! Вана-а-а-акт!

Что такое? Кто это так плачет-рыдает?

– Вана-а-акт Диоме-е-ед! Поговори-и с богоравны-ым басилее-ем Сфенело-ом!

Толстозадый Деипил был безутешен. Даже если именно в этот миг Троя бы сдалась, он бы и не улыбнулся.

– Он меня-я не лю-ю-юби-и-ит!!!

Ну вот, еще и это! Рыдает Деипил, слезы по нарумяненным щекам размазывает. Текут румяна, стекает черная краска с длинных ресниц.

– Он меня сотником обещал сдела-а-ать! Он мне колесницу хотел подари-и-ить!..

...Вот даже как? Ай да Капанид!

– А теперь он женщину-у лю-юби-ит! Та-а-акую про-тивну-у-ю-ю!

Высечь бы этого нарумяненного! Крепко высечь, до крови на блудливом афедроне. А после объяснить, кто из них – та-а-акой противны-ы-ый!

– Вана-акт Диоме-е-е-ед! Богоравны-ы-ый вана-а-акт!..

Рабыню-пленницу Сфенел получил по жребию, после очередного дележа добычи. Я ее даже не видел. И никто не видел. Не выпускает Капанид из шатра свою новую подружку. Не выпускает – а сам бродит довольный, цветущий. Хмыкает...

...Это еще ничего, у Смуглого в шатре целых три девицы гнездо свили!

– Вана-а-а-акт!..

– Брысь, чудище задастое! – рявкнул я. – А не то троянцам отдам. Они таких любят!

Еще не хватало мне с этим нарумяненным разбираться. Хлопотное дело – война!

– Перемирие завтра кончается. Поэтому...

Я помедлил, поглядел на клюющего длинным носом Агамемнона. Спит? Или просто пьяный с утра? Пьяный!