Код Атлантиды - Павлоу Стэл - Страница 65

Несколько секунд оба молча смотрели на высящуюся вдалеке зазубренную гору замерзшей воды, потом физик заметил:

– Думаю, нам лучше спуститься.

Скотт сплюнул и согласно кивнул.

– Не знаю… А вы что думаете? Как по-вашему, успеем вовремя? Честно?

Хаккетт сунул руки в карманы.

– Честно? Понятия не имею.

Скотт принял ответ стоически.

– Должен признаться, вы начинаете мне нравиться, профессор Хаккетт. Вы смелый человек.

Некоторое время Хаккетт молчал, явно застигнутый врасплох таким комплиментом.

– Что ж, я… вы тоже начинаете мне нравиться, профессор Скотт. Как насчет того, чтобы повторить путешествие, когда это все закончится?

– Ну уж нет.

Вернувшись в лабораторию, мужчины увидели, что Сара и Новэмбер сидят у компьютера. Обе были поглощены изучением символов Атлантиды и заметно смутились, обнаружив, что они уже не одни.

Новэмбер толкнула Сару в бок.

– Ты ему расскажешь?

– О чем это вы собираетесь мне рассказать? – поинтересовался Скотт.

Геолог опустила глаза, потом отпила кофе.

– О… черт!.. – Она вскинула голову и пристально посмотрела на мужчин. – А вы не станете обижаться и все такое, если предложение о помощи поступит от женщины?

Скотт ухмыльнулся.

– Ну, вот если бы я заблудился и остановил вас на улице… Здесь совсем другое. Валяйте.

Мейтсон отвернулся от своего компьютера, чтобы послушать, что она скажет, и даже Пирс, сидевший в углу, завернувшись в одеяло, как будто встрепенулся.

Сара решительно, как бы говоря: «ладно, так и быть, я скажу», встала со стула и провела пальцем по экрану.

– Ральф, можешь показать план расположения пирамид Гизы? Тот вид сверху?

Мейтсон кивнул и вывел на экран то, что просили. Развернув монитор так, чтобы все видели, Сара отступила чуть в сторону.

– Так. А теперь посмотрите на этот знак. В упрощенном и стилизованном виде он напоминает планировку Гизы. Я особенно об этом и не думала, пока Новэмбер не упомянула, что, по вашему мнению, символ не просто представляет солнце, но и напоминает Атлантиду.

– Совпадение? – пожал плечами Хаккетт, но тон, которым это было сказано, свидетельствовал, что сам он так не думает.

Сара глубоко вздохнула и продолжила:

– Я бы и сама так решила, но вот этот символ напоминает схему расположения пирамид в Перу.

Скотт прищурился, всматриваясь в изображение, и задумчиво кивнул.

– Интересно.

– Никогда не был в Перу, – мрачно прокомментировал Пирс.

– Скажите-ка мне вот что. – Скотт подул на чашку со свежим дымящимся кофе и повернулся к Пирсу. – Как вы это делаете?

Пирс еще плотнее завернулся в одеяло. Он выглядел таким усталым, таким морально и физически опустошенным.

– Вы имеете в виду мое так называемое «дальновидение»? Должен признаться, даже не знаю. Я просто попадаю туда.

– Вам нужно для этого сконцентрироваться, верно?

– Не то чтобы сконцентрироваться, но определенно сосредоточиться. Не совсем в том смысле, о каком вы думаете. Я как бы ощущаю все, что меня окружает, все сразу. И мне приходится во всем этом ориентироваться. Некоторые называют это вхождением в духовную плоскость – что-то вроде пространственного среза, – но мне такое определение всегда казалось немного глуповатым. То есть, кто скажет, что все это не у меня в голове, так ведь? Дело в том… уф, не знаю, как описать. – Он на мгновение задумался. – Ладно, попробую. Книжную страницу можно прочитать двумя способами. Можно читать слово за словом, с начала до конца, так сказать, в линейной развертке. А можно вырвать все страницы, разложить их одна за другой и увидеть все сразу. Увидеть и понять за один прием. Где начало и где конец. Можно снова и снова возвращаться к тексту. Или нырнуть в него и вынырнуть в любой точке…

– Понятно, – живо отозвался Хаккетт. – Вы описываете фотографическую память.

– Да, – согласился Пирс. Замечание Хаккетта, похоже, придало ему уверенности. – Да, наверное, так. Хорошее сравнение. Это всего лишь другой способ мышления. Иной метод приобретения знаний. Наша современная система знаний фрагментарна. Она активно мешает нам видеть всю книгу. Мы приучены мыслить категориями слов и понятий. Специализируемся в узких областях. Ограничиваемся теми или иными разделами, вместо того чтобы охватывать целое, всю науку или все искусство. Полагаю, в древних цивилизациях люди мыслили иначе, чем мы сейчас.

– Возможно, вы и правы, – согласился Скотт. – Далее в наше время лингвисты не могут прийти к согласию в определении понятия слова. Что это такое? Звук? Цепочка звуков? Комбинация первого и второго? Или что-то еще? Звучит, может быть, слишком высокопарно, но вопрос действительно по-настоящему важен и имеет реальное, практическое значение.

– Например, когда ученые расшифровали линейное письмо Б, представляющее собой раннюю, архаическую форму греческого языка, они вдруг обнаружили, что не могут пользоваться нынешними современными представлениями о суффиксах и префиксах для объяснения найденных в тексте языковых моделей. Другими словами, буквы в начале слов, вроде «без» в слове «бездействие», или в конце, как «less» в слове «motion–less», это либо префиксы, либо суффиксы. Они играют роль детерминатива и могут быть добавлены к любому слову, даже к имени собственному.

– В любом случае, – продолжал Скотт, – добавление детерминатива не ведет к созданию двух слов. Он сливается с исходным словом, создавая новую форму слова. Но в линейном письме Б префиксы и суффиксы не были детерминативами. Они были артиклями, словами вроде определенного и неопределенного артиклей английского языка. Поэтому лингвисты сочли существование таких слов, как «theking», «thetown», «agift», признаком иного, существенно отличного образа мышления. Единственным лингвистом, которому удалось прочитать два древних письма, ронго-ронго Восточного острова и Фестский диск, стал доктор Стивен Роджер Фишер. Он указал на то, что наши предки мыслили категориями «единиц высказывания», что их подход к языку был совершенно другим. – Скотту все представлялось ясным. – Чем дальше в глубь истории мы заглядываем, тем более холистический подход к языку наблюдаем.

– Холистическое мышление? Вы имеете в виду передачу целостной идеи посредством одного символа? Означает ли это, что мое предположение все же достойно внимания? – спросила Сара, возвращая Скотта к таинственным знакам.

– Возможно. Сэр Артур Эванс, потерпев неудачу в расшифровке линейного письма Б и Фестского диска в начале двадцатого века, выдвинул гипотезу о том, что символы имеют двойное значение: во-первых, фонетическое, а во-вторых, религиозное.

– И что, он оказался прав?

– Относительно первой части теории – да. Что касается второй… Нет. Хотя это не означает, что вы ошибаетесь. Дело в другом: почему создатели данного языка пожелали привлечь наше внимание к определенным географическим пунктам? Они рассчитывали на нечто совершенно очевидное, но на что именно? Поясню на примере. Я показываю фотографию Москвы – что первое приходит вам на ум?

– Водка.

– Картошка, – вставил Мейтсон, чем привлек к себе недоуменные взгляды присутствующих. Инженер смущенно пожал плечами.

– Ленин, – сказала Новэмбер.

– Сталин. Коммунизм. Анастасия. Красная площадь. Как видите, перечень можно продолжать и продолжать. Но наши ассоциации социально и культурно обусловлены. Они закреплены в сознании благодаря средствам массовой информации. Они представляют некую идею, изложение которой занимает буквально тома. То есть для нас они вплетены в определенный контекст. Но через тысячу лет многое, если не все, из выстроенного вокруг идеи образа забудется. Вот почему, если они пытаются общаться с нами таким способом, это бесполезно. Остается надеяться, что все обстоит иначе.

– Так что вы все-таки хотите сказать? – несколько растерянно спросила Сара.

– Ученые редко говорят прямо, предпочитая окольный путь. Так вот я пытаюсь сказать, что вы, похоже, напали на что-то интересное. Предположим, эти пункты, эти города каким-то образом связаны между собой, как часть некоей глобальной машины. Но в чем назначение этой машины? Думаю, вы правы. Этот символ вполне может обозначать Перу, точно так, как другой обозначает Атлантиду. Но мне нужно больше. Мне нужно знать «почему».