Хельмова дюжина красавиц. Дилогия (СИ) - Демина Карина - Страница 188

— Что?

— У нас нет понятия неродных детей. Я состою в браке с твоей матерью, следовательно, ты моя дочь…

— И внучка Пресветлой Владычицы.

— Да.

— А ты…

— Наследник престола, — тихо произнес Лютик.

— И тебе это не по нраву?

Наследник престола?

Лютик?

Ее отчим, который… который родной… и Евдокия любит его как родного… и знает… и точит ему карандаши, находит блокнот и альбом — Лютик вечно их теряет…

Наследник престола?

Он готовит борщ и пироги, которые никогда не получаются, но все их хвалят, чтобы не обидеть Лютика. А он с весьма серьезным видом уточняет, есть ли прогресс с прошлого раза. Он утешал Евдокию тогда… и ему первому она рассказала обо всем… не потому, что боялась мамы, но… с Лютиком спокойно.

Уютно.

И надежно… а он, выходит, наследник престола.

— Нет, — признался он. — Слишком большая ответственность… я к ней не готов. Пока.

— И возвращаться ты не хочешь.

Это не вопрос. Это факт.

— Не хочу, — Лютик не стал отрицать очевидное. — Но мне придется. У меня есть жена и две дочери, которым нужна помощь.

— Лютик…

…и все равно не похож он на наследника.

— Да?

— Спасибо тебе…

— Не за что, ребенок, — он обнял Евдокию. — Вот увидишь, все будет хорошо…

Кого он успокаивал?

— Значит, в Познаньск? — поинтересовалась она, устроив голову на Лютиковом плече. — Завтра… а там… там видно будет.

Познаньск встретил дождем, мелким и нудным. Евдокия стояла под зонтом, глядя на блестящие от воды полосы рельсов, на поезда, на обычную суету, более не казавшуюся праздничной, но единственно раздражавшую. Дождь стучал по зонту, и сам этот зонт сделался невероятно тяжелым.

— Доброго вам дня, панночка Евдокия, — сказали ей, зонт перехватывая. — Позволите?

— Не позволю, — Евдокия вцепилась в рукоять, но Себастьян Вевельский к возражениям не привык.

И зонт-таки отобрал.

— Между прочим, благовоспитанные панночки, — произнес он наставительно, — от кавалеров не отбиваются.

— Считайте меня неблаговоспитанной панночкой, — Евдокия огляделась, с тоской понимая, что помощи ждать неоткуда. Лютик что-то втолковывал проводнику, никак пытался объяснить, куда багаж доставить, Аленка же по своему обыкновению задерживалась.

— Злитесь?

— Злюсь.

И на него злиться удобно.

Появился весь такой… в белом костюмчике, в черных галошах, лоснящийся, самодовольный… так и тянет стукнуть, если не зонтиком, то хотя бы ридикюлем.

Себастьян, этакое желание уловив, отодвинулся. Зонтик он благоразумно не вернул, но ныне держал на вытянутой руке.

— Позволите проводить вас до вокзалу? — осведомился он найлюбезнейшим тоном.

— Нет.

— Панночка Евдокия, я понимаю, что вы ныне не в настроении, но все ж осмелюсь настаивать… нам бы с вами побеседовать.

— Нам с вами беседовать не о чем.

— А я так не считаю, — Себастьян Вевельский принял решение и, подхватив Евдокию под локоток — а руку стиснул так, что и не дернешься — потянул за собой. — Видите ли, мой дражайший братец, которого я люблю, несмотря на его паскудный характер, уж третий день как в печали пребывает…

— Неужели? — голос предательски дрогнул.

И Евдокия стиснула зубы. Нет ей дела до Лихо… в печали он пребывает? Сам захотел, сам пусть и пребывает… и вообще… она злится.

— А то… ходит день деньской по комнате, да все кругами, кругами… ковер вон истоптал весь. Мне перед хозяйкой стыдно, она его только-только купила, — Себастьян шагал широко и по лужам, нисколько не заботясь о том, что Евдокии неудобно. — И главное, в монастырь совсем уж собрался… ладно бы в женский, этой я еще понять способен.

— Вы… вы богохульник!

— Я? — Себастьян остановился. — Помилуйте, Евдокия. Какое богохульство? Молодой здоровый мужик должен стремиться в компанию женщин, а не таких же молодых и здоровых мужиков. Вы слышали, что о тех монастырях говорят? Вот то-то же… это и есть истинное богохульство. А у меня так, фантазии…

— Вот держали бы свои фантазии при себе.

Евдокия попыталась обойти лужу по краешку, но Себастьян хмыкнул и, перехватив зонт хвостом, поднял Евдокию за плечи.

— Что вы делаете?

— Проявляю хорошее воспитание, — он пересек лужу, весело шлепая по ней ногами, поднимая тучи брызг и явно получая от оного действа преогромнейшее удовольствие. Поставив Евдокию на другом конце лужи, Себастьян сунул ей зонт. — Мне матушка говорила, что женщины — создания слабые, о них надобно заботиться…

— А… а давайте, я сама о себе позабочусь? — предложила Евдокия, с тоской оглядываясь.

Поезд из Гданьска затерялся в дожде и тумане, и ныне представлялся такой же фантазией, как и далекий «Метрополь», в котором Евдокию ждал нумер.

— Увы, мое хорошее воспитание против, — Себастьян вновь схватил Евдокию за руку. — На чем мы остановились? Ах да, на богохульстве и моныстыре… вот вы теперь же понимаете, почему я не хочу, чтобы мой дорогой братец отправлялся в монастырь? Его там плохому научат!

— Молитве и посту?

— А что хорошего в молитве, которая не от души, а по расписанию? Про пост вообще молчу… но я намерен тебя спросить кое о чем…

Он остановился аккурат посреди другой лужи, которую позволил Евдокии преодолеть самостоятельно, верно, хорошее воспитание имелос свои пределы.

— Евдокия, тебе мой брат нужен?

И Евдокия ответила:

— Нужен.

— Ты на него злишься, но…

— Все равно нужен.

— Папаша подал очередное ходатайство, чтоб Лихо прав на наследство лишить…

— Плевать.

— И верно, — Себастьян широко оскалился. — Плевать. От титула одни проблемы, а потому…

Он сделал паузу, а затем произнес страшное:

— Я решил вам помочь!

…позже, в нумерах «Метрополя», где дорогих гостей ждала горячая вода и горячий же шоколад с фирменными штруделями, Евдокия спросит себя, почему не отказалась от этакого щедрого предложения. И сама себе ответит, что, во-первых, навряд ли ненаследный князь принял бы отказ, а во-вторых… кому, как ни Себастьяну знать своего брата?

Вдруг да…

…в конце концов, монастырь от Лихо никуда не денется. А от своего семейного счастья Евдокия не была намерена отказываться. Конечно, могло случиться так, что у оного счастья собственное мнение имелось, и Евдокия о нем спросит… когда-нибудь…

…лет через десять-двадцать…

С этой успокаивающей мыслью она принялась за штрудель.

Князь Тадеуш Вевельский изволили маяться головной болью, и рождена она была не столько многочисленными заботами, на оную голову упавшими, сколько весельем, которому князь предавался накануне. И нельзя сказать, чтобы принял он так уж много…

Стареет.

И пусть утверждают девицы, коих в клаб приглашают по соответствующей надобности, будто бы сохранил князь Вевельский прежнюю стать, но веры им никакой.

Продажные.

А ведь были времена, когда ему за романы, за естественные надобности, коих князь вовсе не стыдился, платить приходилось не звонкою монетой, но подарками, и то исключительно галантность проявляя, ибо нет ничего более губительного для репутации кавалера, нежели обвинение в скупости.

Ныне клабные девицы брали по прейскуранту.

И хоть были все как одна молодые да свежие, за чем распорядитель особо следил, а еще за тем, чтоб оные девицы ежемесячно к медикусу хаживали во избежание дурных болезней, но все одно не то… ах, куда ушли годы…

С этой мыслью князь изволили открыть очи, которые со вчерашнего отекли и слезились.

Коньяк был нехорош… или сигары… врали, дескать, высочайшего качеству, но тогда отчего в горле скребет? И по темечку бухает, так бухает выразительно, что прям сил никаких нет. Князь дотянулся до колокольчика, и верный камердинер возник у постели со стаканом огуречного рассолу. Чудодейственная сия жидкость имела благородный полупрозрачный колер, и украшена была веточкой укропу, придававшей аромату рассола терпкие нотки.