Избранное - Петров Сергей - Страница 27

27

1980-е

(«Тучи громыхали, серые, как танки»)

Тучи громыхали, серые, как танки.А старик рыбачил с моста на Фонтанке.И была Фонтанка тихой, как болото,так что вяз в ней цокот лошаденок Клодта.При луне волшебной старичок рыбачил,словно дряхлый призрак, душу раскорячил.Сух он был, как палка, и немножко нервный.Лез на небо в тучи замок Инженерный,и воспоминаний темные останкиплыли под луною по краям Фонтанки.Трепыхалась нежно бабочка былогона крючочке востром возле рыболова.Было дальней жизни старику не жалко.Глядь — из вод поганых выплыла русалка.При луне студеной голизною блещет,по воде ногами, как хвостищем, хлещет,на уде взлетая, шлепается грузно,и блестит, играет шелковое гузно.Тут совсем не стало сил у бедолаги,вытянуть русалку не было отваги.И у ней-то, видно, не осталось силы,у былой русалки, — рот перекосило,и в ночи несчастной, при луне советскойисказилась харя мукою мертвецкой.И ушла русалка на свою свободу —в глубину речную, в ледяную воду.На реке Фонтанке кончилась рыбалка,и в обнимку с дедом уплыла русалка.

1980

СОРОК МУЧЕНИКОВ

Сорок мучеников поспели —значит, подопрелый март пришел,жареные жаворонки селистаею на предпасхальный стол,и того, кто духом нищ и гол,теплые последние метелив ризы белоснежные оделии ему кондак весенний спели,и на лбу воздвигли ореол.Каждый мученик, как заунывный вол,головой помахивая, велборозду свою в былом апреле.И Тебе молюсь я еле-еле:Господи, услыши мой глагол!На стихиры душу положив,я на сорок мучеников жив.

1980

РЕРИХ

(фуга)

Ты смесь из снега, льда, и неба, и заката,отравленная высотой лазурь.По каменным хребтам стучит арба арата,где зорь разлита розовая дурь.Ах, эта вышина и бездна нежилая,где можно медленно сходить с ума!Перед тобой разверзлась Himalaya —страна, где блещет вечная зима.Но все в тенях, как будто неживые,стоят тибетские костры сторожевыеи охраняют в Божью Землю[8] вход.Мохнатый бродит возле скал народ.Не шелохнется каменная масса,и из скупой земли не бьет родник,и говорит скуластый проводник:"Монастыри и храмы — это Хласа[9] ".А на большом снегу стоят, как знаки,как иероглифы диковинные, яки.Они стоят горбатою стеной,рогатой и лохмато-шерстяной.Они жируют мирно и легко,несут тяжелое, по пуду, молоко.А при вратах буддического храма,разодранный, как Божья монодрама,огромный, сизо-черный, словно яма,сидит разинутый бог смерти Ямаи лижет брюхо красным языком.С такою темной сказкой я знаком,и пахнут свечи сладкой панихидой,и я стою в куреньи ста свечей.И молча я молюсь: Эх, Боже мой! Не выдайменя великой ямине вещей.На ярых высях, в стороне от бед,у хриплой смерти на крутом пороге,разламывая горные отроги,и на сползающей Бог весть куда дорогестоит жемчужным чучелом Тибет.И в Ведах его веденье сокрыто,во шлоках заклинательных санскрита.Бегом от жара в горы скачут льдины,снега сухие порохом шуршат,от чистой белизны недвижимы вершины,и в них сквозит душа Упанишад,когда таинственно бормочет ум:ом мани падме хум, ом мани падме хум. А ламы лысы, и сам Будда пас их —отары в желтых или красных рясах.Бесчисленно в стадах монгольских приращенье.Спит в Петербурге Азия твоя,о позлащенное коловращеньес пугливой ланью бытия.Ом мани падме хум — бормочет стадои смотрит в небо угловатым лбом.Открыто, словно в грозный храм ограда,бессмысленное слово ом .Что наша жизнь? Не ячья, не коровья,а человечья? И тибетский врачмне говорит и врет в ответ: Не плачь!Противу смерти есть запас здоровья.Здоровье в нас — как личной смерти завязь,и мы живем, самим себе не нравясь,и говорим надгробные слова,и криком врач протыкивает завесь:— Что? Крыса там? Бьюсь об заклад, мертва!Да кто же сдох? Мышонок или я?— Течет Нева простором нелюдским.По Петербургу Азия мояпроходит бастионом Щербатским,с лицом бурхана, долу не клонясь,как брахман в шубе или русский князь.А петербургская зима поетпо-блоковски и по-кабацки,и бастион мне лапу подаетпо-княжески и просто по-щербатски.И я когда-то честью дорожил —нет, не монашеской, а всероссийской! —и я когда-то как отшельник жилпоблизости от храмины буддийской.И вспоминается мне невзначай:пугливый, словно в зоопарке лама,в Дарджиллинге сосет душистый чай,как гость и пленник, Далай-лама.Средь строгих бриттов тяжелы емумонашеские нудные оковы,и приглашает в Хласу потомуразмашистого князя Щербатского.А лань — как лама, в круге бытиябеспомощно-смиренная мадонна.И в Петербурге Азия мояи в золоте, и в камне, и бездонна.И не грущу я о своих потерях,пусть я в годах и пусть мой груз велик.Я, как дубовый древлерусский Рерих,подъемлю в горы свой мордовский лик.И шерпы над вершиной вознеслисяи заперли последние слова:Россия, Азия, не мышь, не крыса,но тварь животная и всё еще жива.И в челюсти зажав, как бы бессмертья кара,меня жует, и душит, и трясетглубь ледяная Гауризанкарасо стужей — стражею космических высот.Я ханский внучек, маленький малай[10] я,обличий мне не надобно иных.И дыбится судьбою Himalaya.Жизнь — как скопленье пауз ледяных.

8

Божья Земля — перевод слова Лхаса (прим. авт.)

9

Более правильное название Лхасы (прим. авт.)

10

Мальчик (татарск.)