Иерусалимский покер - Уитмор Эдвард - Страница 82

Первой остановкой на пути паломника в то утро оказался монастырь Святого Спасителя, францисканский анклав в Старом городе, по сути тоже настоящий город, только маленький. Паломник пришел как раз вовремя, чтобы успеть присоединиться к проводившейся по расписанию экскурсии, но вскоре его очаровала одна статуя в нише и он отстал от группы.

Паломник открыл ближайшую дверь и понял, что попал в монастырскую пекарню. Это была его первая за тот день ошибка.

Дойдя до этого момента, сообщал информатор, паломник судорожно задрожал. Он громко хохотал, пока на его глазах не выступили слезы, и тут неожиданно перестал смеяться и застонал, словно от невыносимой боли. Информатор подумал, что у посетителя солнечный удар или истерическое расстройство. В любом случае, только выпив несколько стаканов свежевыжатого гранатового сока, паломник смог продолжить свою историю.

Нубар задумчиво пожевал губами. В голове у него родился текст очередной телеграммы. Главное – выражаться точно, поскольку стоит допустить неточности на письме, и в умах тоже воцарится хаос.

ДРУЗЬЯ МОИ, ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ РАССТАВИТЬ ВСЕ ТОЧКИ НАД i

ПО СООБРАЖЕНИЯМ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ, А ТАКЖЕ РАДИ ПРОЦВЕТАНИЯ НАШЕЙ СВОБОДОЛЮБИВОЙ БЛАГОЧЕСТИВОЙ НАЦИИ ЖЕЛАТЕЛЬНО ПРЕДОСТЕРЕЧЬ СОКОПРОДАВЦА, ЧТОБЫ ОН ВПРЕДЬ НЕ ИСПОЛЬЗОВАЛ ТУМАННЫХ ТЕРМИНОВ ДЛЯ ОБОЗНАЧЕНИЯ ПОНЯТИЙ, КОТОРЫХ НЕ ПОНИМАЕТ.

ВОТ ЧТО Я ИМЕЮ В ВИДУ. СТРОГО ГОВОРЯ, НЕ СУЩЕСТВУЕТ ТАКОГО ПОНЯТИЯ, КАК ИСТЕРИЧЕСКОЕ РАССТРОЙСТВО. БЫВАЕТ ТОЛЬКО РАССТРОЙСТВО ЛИЧНОСТИ, НЕ ПОДЧИНЯЮЩЕЙСЯ НИКАКИМ ЗАКОНАМ, ИНЫМИ СЛОВАМИ, ОБЩАЯ БЕЗЗАКОННОСТЬ ЛИЧНОСТИ, НА КАКОВУЮ ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ УПРАВА В ВИДЕ ДИСЦИПЛИНЫ, НАСАЖДАЕМОЙ СВЕРХУ, РАЗУМЕЕТСЯ, ЕСЛИ ЭТО ЖЕЛЕЗНАЯ ДИСЦИПЛИНА.

ТАК ЧТО, ДРУЗЬЯ МОИ, ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ ПОДЕЛИТЬСЯ С ВАМИ СЛЕДУЮЩИМИ СООБРАЖЕНИЯМИ. СКАЖИТЕ НАШЕМУ ДРУГУ СОКОПРОДАВЦУ, ЧТОБЫ ОН ЗАМЕР В ОЖИДАНИИ ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ: И ОН, И ВЫ ПОЛУЧИТЕ ЕЩЕ МНОГО ПРИКАЗОВ, ИБО ДЛЯ ВСЕХ ПОДО МНОЮ НАЙДЕТСЯ МЕСТО.

И ПОЭТОМУ ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ ПРЕДСТАВИТЬ НА ВАШЕ РАССМОТРЕНИЕ ПРОСТОЙ, НО ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЙ ТЕЗИС. ЕДВА ЛИ НАС КАК СВОБОДОЛЮБИВУЮ БЛАГОЧЕСТИВУЮ НАЦИЮ ЖДЕТ ПРОЦВЕТАНИЕ, ЕСЛИ МЫ ПОЗВОЛИМ ЧЕСТНЫМ ГРАЖДАНАМ, СКЛОННЫМ К САМООБМАНУ, И САМОЗВАНЫМ ФАНАТИКАМ, НЕ ВАЖНО, НАСКОЛЬКО БЛАГИЕ У НИХ НАМЕРЕНИЯ, А Я И САМ ЗНАЮ, ЧТО НАМЕРЕНИЯ У НИХ ЧАСТО БЛАГИЕ, ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ЕСЛИ МЫ ПОЗВОЛИМ ИМ РАЗГУЛИВАТЬ ПО УЛИЦАМ ИЕРУСАЛИМА ИЛИ ПО БЕРЕГАМ МЕРТВОГО МОРЯ, ПУСТЬ ЭТО ХОТЬ ТРИЖДЫ ИССОХШАЯ ПИЗДА ПЛАНЕТЫ, И ВЫКРИКИВАТЬ ВСЕ, ЧТО ИМ ВЗДУМАЕТСЯ.

ПОТОМУ ЧТО, ДРУЗЬЯ МОИ, ТАК ДЕЛА У НАС НЕ ПОЙДУТ.

НУБАР

НЕЖНЫЙ И ПОНИМАЮЩИЙ,

НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ

ГЛАВНЫЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК.

Нубар милостиво улыбнулся. Он поплотнее запахнул халат и стал читать дальше.

Безымянный паломник, писал информатор, оказался в дверях монастырской пекарни. Там перед печью отплясывал джигу, вынимая свежевыпеченные хлебы, старый‑престарый священник. Хлебы были четырех форм. Паломник отметил это, предварительно поздоровавшись, и священник с готовностью согласился.

Как раз четыре, весело сказал старый священник, вы совершенно правы. И эти четыре формы есть не что иное, как крест и Ирландия, Иерусалим и Крым, что вы на это скажете?

Здесь паломник совершил вторую серьезную ошибку. Он не хлопнул дверью и не убежал. Вместо этого он остался, покачал головой и сказал, что не знает, что и подумать.

Что ж, крест – по очевидным причинам, сказал старый священник, все еще отплясывая джигу, и Иерусалим по столь же очевидным причинам. А Ирландия не только потому, что там я родился, но и потому, что это самая прекрасная страна на свете. А Крым – потому что я там однажды воевал, и пережил самоубийственную кавалерийскую атаку, и, пройдя сквозь все это безумие, увидел свет и понял, что призвание мое – в служении Господу, потому что веление Господне во все времена превыше всех других, а особенно превыше приказов командования легкой кавалерии. Вот так, и последние семьдесят лет я верно служу Господу именно там, где вы меня видите, у этой самой печи, выпекая вкуснейшие хлебы четырех форм, символизирующих четыре главные радения моей жизни. Семьдесят лет длится мое послушание, и неудивительно, что все, кто меня знает, знают меня под именем монастырского пекаря.

Нубар дернул головой.

Монастырский пекарь.Человек, который спас О'Салливана, когда тот впервые оказался в Иерусалиме. Загадочный священник, которого никак не могли найти агенты Нубара. Существует ли он на самом деле или О'Салливан его выдумал?

До этой минуты Нубар не знал. И раз такой секрет открылся с самого начала, то что же за ним последует? И представить себе страшно!

Нубар счастливо хихикнул. Он поздравил себя.

Наконец‑то картинка складывается.

В возбуждении Нубар укусил горлышко фляги. Он прополоскал горло тутовой ракией, пожевал дерева и зажег намокшую македонскую «Экстру». Он знал, что в конце концов его ждет успех. Он всегда это знал.

Иерусалимский информатор тем временем продолжал свой неторопливый рассказ о беседе безымянного паломника и пожилого францисканца, известного как монастырский пекарь.

Был август, и в пекарне стояла невыносимая жара.

Пугающе жарко? спросил священник‑пекарь. Потом он сказал, что, естественно, привык к жару печи, но вполне может понять, каково приходится другим. Поэтому он сказал паломнику – чувствуйте, мол, себя как дома и, если хотите, снимите с себя одежду и повесьте ее на крючок у двери.

И это была третья серьезная ошибка паломника, и притом уже катастрофическая.

Ему следовало бы понять, рассказывал он позже информатору‑сокопродавцу, что в пекарне было так невыносимо жарко и потому его рассудок долго не выдержит. Несомненно, ему надо было сразу бежать без оглядки, поняв, что выслушивать старика почти ста лет от роду, который уже семьдесят лет весело приплясывает у раскаленной печи в Иерусалиме, выпекая хлебы одних и тех же четырех форм, – чистой воды безумие.

Но несчастный пилигрим, сильно вспотевший и уже теряющий сознание от жары, сделал, как ему посоветовали. Он снял всю одежду и повесил ее на крючок у двери.

Обнажившись, он немедленно свалился около большого чана с водой, так как настолько ослабел, что едва‑едва мог зачерпнуть воды и освежить пылающую голову. Он был совершенно беззащитен перед любым наваждением, которое престарелому францисканцу, прыгающему по комнате и рассовывающему по ее четырем углам хлебы четырех форм, вздумалось бы на него наслать.

Паломник вы, не так ли? пел старый священник. Позвольте ж вам сказать, что есть здесь чудеса, ах, чудеса чудесные в Священном городе, и ничего нет чудеснее, чем эпическая сага о старом иерусалимце, который в прошлом веке видел джинна, а в нашем веке – Бога. Знаете его? Нет, наверное, но это сведения из надежного источника, а именно от бывшего кошмара «черно‑рыжих» и графства Корк, а из уважения к такому послужному списку нам ничего не остается, как верить любому его слову.

Старый священник наградил беззащитного голого паломника безумным взглядом. Безумным, да. Лучше и не скажешь. Семьдесят лет у горячей печи не прошли даром – глаза старого священника явно горели беспокойным блеском.

Так вы готовы? спросил паломника старый священник. Так что же, готовы? Хорошо. Вот как звучит эта эпическая сага, если ее рассказывать с умом. Но перед тем как начать, думаю, неплохо бы ее как‑нибудь назвать, и название пусть будет «Бог и джинн». А если приплюсовать к ним человека, который видел их обоих, человека, о котором повествует эта сага, и немного подумать об этих удивительных чудесах, и в конечном счете дать волю воображению, то окажется, что это, возможно, Святая Троица. Это все одно лишь предположение, повторяю я. Никто не захочет выставлять себя дураком и утверждать, что все это было на самом деле. Ну да ладно. Дан сигнал к нашей безумной атаке, так что держитесь. Мы немного проскачем захватывающим дух галопом, которого мир не слышал с тех времен, как равнины Балаклавы дрожали от ударов копыт величавых скакунов обреченных героев. Эй, говорю я. Эге‑ге‑ге‑гей!