Дама с рубинами. Совиный дом (сборник) - Марлитт Евгения - Страница 46

По мере того как Герберт говорил, советница все дальше отходила от него, казалось, она хотела этим показать, как велика была та пропасть, которая образовалась между матерью и сыном вследствие разницы во взглядах. Крепко сжав губы, она направилась к двери и там еще раз обернулась.

– Я не возражу ни слова на то, что ты мне говорил, – сказала она дрожащим от гнева голосом. – С моими принципами я до сих пор кое-как прожила на свете, они лучшая часть меня самой, моя гордость, с ними я живу и умру! Но ты будь осторожен. Это кокетничанье с современным, лишенным всяких принципов либерализмом несовместимо с твоим положением. Но что я говорю! К чему мне давать советы? Это даже бестактно с моей стороны. Ведь в Принценгофе и перед их высочествами ты, понятно, не позволишь себе высказывать подобные взгляды.

– С дамами в Принценгофе я не считаю нужным говорить о политике, а герцог вполне знает мой образ мыслей, я никогда его перед ним не скрывал, – совершенно спокойно возразил ландрат.

Советница ничего больше не сказала, только тихо и недоверчиво засмеялась, вышла из комнаты и притворила за собой дверь.

Маргарита между тем отошла к ближайшему окну, испуганно высвободившись от поддерживающей ее руки.

– Ты из-за нас поссорился с матерью. – Ей это было горько, и губы ее скорбно подергивались.

– Не стоит огорчаться, – возразил ландрат, все еще не в силах справиться с охватившим его раздражением. – Успокойся же! – прибавил он с нежной заботливостью. – Мы помиримся. Мать образумится, она вспомнит, что я всегда был хорошим сыном, хотя имею собственный взгляд на многие вещи.

Он взял документы и рассмотрел их.

– Теперь пойду в пакгауз, – сказал он. – Всякое промедление было бы грехом перед стариками. Мне предстоит завидное дело! Но спрошу тебя еще: вполне ли ты уяснила себе, что будет, когда явится третий и вступит в равные права с вами, избалованными единственными наследниками? Когда мальчик из пакгауза будет признан потомком тех, чьи портреты смотрят со стен вашего дома, тех предков, которыми ты так гордишься? Сегодня ты стремилась выяснить это дело, чтобы снять постыдное подозрение с памяти своего отца.

– Да. Но вместе с тем я ратовала и за права маленького брата. С радостью открою я ему свои объятия. Он даст смысл моей жизни. Я буду иметь право думать и заботиться о нем, буду хранить его как вверенное мне отцом сокровище. Для этого стоит жить!

– Разве твоя молодая жизнь так бедна надеждами, Маргарита?

Она бросила на него мрачный взгляд.

– Мне не надо твоего сострадания. Жалок только тот, кто не умеет довольствоваться своей судьбой, – упрямо возразила она.

– Ну, дай Бог, чтобы когда-нибудь не рухнул твой прекрасный глиняный пьедестал! – По его губам скользнула легкая усмешка, но она ее не заметила, глядя через его плечо во двор. – Я не хотел тебя обидеть. Боже сохрани! Мы были с тобой сегодня так во всем согласны, но кто знает, что будет завтра, а потому дай мне, как другу, руку на прощание.

Он протянул ей руку, она вложила в нее свою, но не пожала его руку, не пошевелила даже пальцами.

– О, как холодно, как оскорбительно холодно… Что делать, старый дядя должен уметь переносить всякую неприятность, на то он и умудрен годами, – проговорил он с добродушным юмором, выпуская ее руку. Потом задвинул на место деревянный брусок, запер шкаф и взял ключ себе. – На этих днях я попрошу снова дать мне ключ от этой комнаты, – сказал он. – Я уверен, что в письменном столе есть еще многое, что поможет нам поскорее закончить это дело. Ты не оставайся здесь долго, Маргарита. Я по себе чувствую, как ты замерзла.

Сказав это, он вышел. Маргарита медлила уходить. Стоя у окна, она смотрела во двор. Ей не было холодно, было даже приятно, что ледяной воздух освежает ее разгоряченную голову.

У колодца во дворе стояла Бэрбэ, наливая воду в ведро. Суеверная старуха еще не подозревала, что история «дамы с рубинами» закончена навсегда. Да, эта загадка, много лет висевшая черной тучей над домом Лампрехтов, была разрешена.

Маргарита взглянула через двор на отягощенные снегом липы, и ей вспомнилось, как из-за раздвинувшихся пестрых шелковых гардин показалось белое лицо. А теперь она сама стояла здесь, наверху, и знала, что этим привидением была прелестная Бланка, являвшаяся в виде закутанной в покрывало белой женщины.

Как велико должно было быть очарование этой благоухающей, как роза, девушки, если даже человек зрелого ума, уже немолодой, гордый хозяин фабрики, отец Маргариты, был покорен! Что был тогда в сравнении с ним длинный гимназист выпускного класса со своим румяным юношеским лицом!

Теперь, конечно, совсем другое дело. Все изменилось. Перед ним все заискивали, и даже знатная красавица, племянница герцога, желала выйти за него замуж.

Маргарита вздрогнула, вдруг увидев, как он быстрыми шагами направлялся по двору к пакгаузу.

Он поднял голову и кивнул ей. Бэрбэ оглянулась, ведро выскользнуло из ее рук, и вода разлилась по деревянной крышке колодца. Словно обратившись в соляной столб, стояла старая кухарка под страшным окном, в котором, как в раме, виднелось молодое, полное жизни лицо девушки.

Задернув занавески, Маргарита отошла от окна. И в комнате опять стало сумрачно, лишь красноватый отблеск слабого света на стенах придавал таинственный вид играющим на потолке толстощеким кудрявым амурам. В разные времена они так же плутовато смотрели на двух прелестных женщин из дома Лампрехтов, как теперь из-за гирлянд цветов и прозрачных облаков поглядывали на стоящую под ними взволнованную девушку.

Темноволосая красавица простилась здесь со своими грезами, девушка с золотистыми косами увидела здесь зарю своей любви… Обеим выпала на долю ранняя смерть. Им был дан только один год счастья, но разве это короткое время не могло быть вознаграждением за долгую жизнь, полную отречения?

Молодая девушка заломила руки – опять пробудились в ней те мучительные мысли и чувства, с которыми она так отчаянно боролась.

Она как-то похвалилась, что надеется на свой здравый ум. Эти слова нельзя было отдать на осмеяние, она должна их оправдать, хотя бы от этого разбилось ее сердце.

У нее теперь были новые обязанности, так неужели строгое выполнение долга не сможет наполнить ее жизнь? Или ей необходимо беспредельное счастье?

Заперев дверь красной гостиной, она пошла по галерее.

Когда наступил вечер и во всех коридорах и углах дома стало темно, домашние кобольды [9] начали перешептываться, и было о чем: старинный род «тюрингских Фуггеров» получил нового представителя – около жалкого увядающего побега, последнего отростка старого корня, внезапно появился здоровый, полный сил маленький потомок. И все купцы на портретах, все еще стоявших рядами у стен коридора, могли им гордиться, так как он был действительно их плотью и кровью – такой же красивый и сильный, как и все они при жизни.

А он, подающий большие надежды наследник сидел между тем в пакгаузе на коленях старого деда около постели выздоравливающей бабушки, и глаза стариков сияли от счастья. Горе и душевные муки остались позади, и, несмотря на то что с низкой крыши свешивались блестящие сосульки и окна были занесены снегом, по комнате разливалось живительное весеннее тепло.

В кафельной печи весело трещал огонь, лампа мягко освещала любимую привычную обстановку, и старики опять, после долгой неопределенности, чувствовали, что они дома и им не нужно никуда уходить со своим изгнанным внуком.

Но в главном доме буря последнего события улеглась не так скоро. Советница заперлась у себя в комнате и никого не впускала. Прислуга качала головой, говоря о старой даме, которая вернулась наверх «полная желчи и яда и злая, как черт». Приказав подать ужин одному ландрату и обозвав попугая «противным крикуном», она прошла в спальню и заперлась там на задвижку.

Бэрбэ тоже думала, что не переживет сегодняшнего дня, считая себя ни на что не годной женщиной, недостойной того, чтобы ей светило солнце.