Жестокое милосердие - Ла Фиверс Робин - Страница 74

Не сводя с меня глаз, Дюваль поднимается, распускает завязки и стаскивает через голову тонкий батист.

Тут я едва не ахаю: вся левая половина груди исчерчена серебристо-белыми шрамами. В каких-то дюймах от сердца — глубокий сморщенный рубец. Не успев ни о чем подумать, я уже тянусь ощутить пальцами, погладить следы, оставленные чьим-то острым клинком. Он вздрагивает, словно от боли.

— Ты еще чувствуешь их? — спрашиваю шепотом.

Он отвечает напряженным голосом:

— Нет.

Я провожу пальцем по самому длинному шраму, тянущемуся через всю грудь.

— Ты был на волосок от смерти. Ближе, чем на волосок.

Меня трясет, мне разом жарко и холодно. Неужто Мортейн так долго щадил Дюваля лишь для того, чтобы сейчас предать его смерти от моих рук?

Его мышцы подергиваются под моими ладонями. Как он силен! Какие широкие у него плечи! Кровь бросается мне в щеки, я поднимаю глаза и наталкиваюсь на его взгляд. Он берет мою руку и целует ее.

— Милая, дорогая моя Исмэй.

Все мое существо стремится к этому человеку. Желание сродни острому лезвию, только куда больней и страшней. Я рывком высвобождаю руку и торопливо ощупываю сброшенную на кресло рубашку.

Вывернув ее наизнанку, тщательно проверяю каждую нитку. Дюваль смотрит на меня, в комнате витают невысказанные помыслы и мечты. Я изучаю швы, манжеты, любое место, где могли затаиться остатки яда. Нет!

Каким бы способом его ни отравили, одежда тут ни при чем.

— Все чисто. — Я поворачиваюсь, чтобы вернуть рубашку.

Дюваль натягивает ее через голову, и я пользуюсь мгновением, чтобы поискать метку. Ни на груди, ни на шее ничего нет; значит, яд попал не с питьем и не с едой. К сожалению, комнату озаряет лишь очаг да несколько свечей, и трудно сказать, чем объясняется сероватая бледность его кожи. Плохим освещением? Действием яда? Или это Мортейн так пометил его? Да какая разница! Все равно я не смогу его убить.

— Но если это не ты меня отравила, тогда кто? — спрашивает он, расправляя рукава.

— У тебя столько недругов, господин мой, что я теряюсь в догадках.

Он криво улыбается, влезая в камзол. Потом спрашивает:

— Так как насчет противоядия?

Я повторяю:

— Нужно для начала определить, чем тебя отравили.

Но и этого может оказаться недостаточно. Меня учили применять яды, а не спасать от них. Кроме того, очень многое будет зависеть от дозы и от того вреда, который успела нанести отрава.

Он спрашивает:

— Сколько же у меня времени?

Я обхватываю себя руками, силясь говорить спокойно:

— То, что ты еще не умер, это добрый знак. Некоторые яды в небольших дозах вызывают лишь временное нездоровье.

О том, что это нездоровье может перерасти в увечье, я предпочитаю смолчать.

У него возле рта ложатся морщины — стало быть, сообразил, что я пытаюсь подсластить скверные вести. Я продолжаю:

— Лучшее, что мы сейчас можем сделать, господин мой, это по возможности поддерживать твои силы. Поешь и выспись как следует, и, быть может, твое тело справится с ядом.

Он принимается за еду так, словно расправляется с неприятельской армией. Утолив голод, устраивается на коврике перед камином и тотчас погружается в сон.

Мне, в отличие от него, не до отдыха. Долгие часы я бодрствую в темноте, борясь с подступающим отчаянием и перебирая в памяти события последних дней. Что же я пропустила?

Я сказала Дювалю сущую правду. В том, что касается ядов, возможностей — бессчетное количество. Иные благородные дома Франции и Италии содержат собственных отравителей, владеющих лишь им одним известными рецептами. Даже тех зелий, что проникают сквозь кожу, многие и многие десятки. Как же мне выяснить, что именно использовали против него?

А если я этого не выясню, он умрет.

ГЛАВА 44

Утром Дюваль исчезает за потайной дверкой, и я внушаю себе: раз у него хватило сил подняться и уйти, значит, все еще может кончиться хорошо.

Ночь породила некую ясность, но не подсказала решений. Я по-прежнему не считаю, что за отравлением Дюваля может стоять монастырь, ибо кого бы для этого использовать, если не меня? Со времени отъезда д'Альбрэ я не видела Сибеллу и ничего не слышала о ней. И потом, письмо аббатисы ясно говорило о том, что мне дается последний шанс доказать обители свое ревностное отношение к долгу и обетам.

Я бесконечно думаю о его шахматной доске, на которой вокруг белой королевы оставалось все меньше союзников. Среди них, верно, и находится тот, кого я ищу. Это маршал Рье, капитан Дюнуа или канцлер Крунар.

Из них только Крунар то лично, то письменно общается с монастырем. И только он обвинял Дюваля в шпионаже в пользу регентши Франции. Маршал Рье вспыльчив и сердит, но он подозревал Дюваля разве что в преследовании собственных интересов в ущерб государственным. И потом, никто ведь не отрицал совета древнего мудреца: самый верный способ отвести от себя обвинения в том или ином грехе — это обвинить в нем своего ближнего.

Загадка представляется мне хитроумным замком. К которому я постепенно подбираю отмычку. Оглядываясь назад, я повсюду усматриваю следы канцлера Крунара, укрытые напластованиями лжи. Он был среди немногих, кто знал о моем путешествии в Геранд вместе с Дювалем, и ему было известно, что один на один нас не возьмешь, можно только смять числом. Именно это и попытались проделать семеро нападавших. А единственного выжившего убили сразу после того, как в город вернулся Крунар. Я даже видела, как он накоротке встречался с французским посланником. Да, он разговаривал на повышенных тонах, но не сам ли он объяснял мне, как легко изобразить ссору?

Словом, он вполне может стоять и за отравлением Дюваля. Я прикидываю, какого рода яды можно раздобыть в городе вроде Геранда. Или снадобье позаимствовано в монастыре? Или… Ох! А что, если?..

Я тороплюсь к своему сундучку, снимаю с шеи цепочку и сую в прорезь золотой ключ. Вынимаю поддон с оружием и всматриваюсь в сосуды с ядами. Вынимаю поочередно и тщательно осматриваю. Ни в одном не заметно убыли, кроме горшочка с «силком Ардвинны». Он наполовину опустошен.

Все признаки отравления сходятся: ускоренный пульс, расширенные зрачки, сухой жар, тревожность, онемение конечностей.

И в конце — смерть.

Крунар стащил яд из моих запасов, чтобы уничтожить Дюваля.

Канцлер имел доступ к этому сундучку, он ведь ехал вместе с моими вещами, когда их переслали из монастыря. Велика ли хитрость — замок вскрыть?

Трясущимися руками я убираю яды и запираю сундучок. Встаю и пытаюсь собраться с мыслями. Если это Крунар, чего он хочет достичь? Или не рассчитывал, что монастырь прислушается к нему и даст мне приказ? А может, тут нечто большее? Что, если он с самого начала вводил монастырь в заблуждение? Но опять-таки — ради чего?

Я так и не понимаю толком, каким образом возникают на телах обреченных метки Мортейна, но догадываюсь, что все тут гораздо сложней, чем представляется не только моей простоте, но и совокупной премудрости монастыря. А ведь Крунару так легко было бы снабжать нас сведениями, лившими воду на мельницу его притязаний, и придерживать менее выгодные для него. А когда мои письма противоречили его посланиям, их, скорее всего, отметали — дескать, что взять с неопытной послушницы.

Но как я объясню это матушке настоятельнице?

Предположение о том, что Крунар использовал монастырь в своих целях, наверняка ей не понравится. Нет уверенности и в том, что она вообще мне поверит. Ну и пусть!..

Хватаю пергамент, перо и чернила и совершаю немыслимое. Я пишу письмо аббатисе, в котором утверждаю, что она ошибалась. Что посредник, связывавший монастырь с внешним миром, водил ее за нос.

Излив все свои подозрения, касающиеся Крунара, я скрепляю письмо печатью и тотчас принимаюсь за следующее. Я обращаюсь к Аннит, умоляя подсказать противоядие, нейтрализующее действие «силков Ардвинны». Быть может, нам повезет и сестра Серафина пришлет готовое снадобье? Помоги мне, Аннит! Да напиши заодно, как там сестра Вереда, не было ли у нее новых видений.