Другой путь - Бондарь Дмитрий Владимирович - Страница 35

Он очень кстати вспомнил Морриса Чайлдса, поэтому я решил влезть в его затянувшийся монолог:

— Сэм, а ты давно с ним виделся?

— С Моррисом? Нет, что ты! Он в своем Чикаго из лечебниц не вылезает. Старый уже.

— Значит, есть денежки у пламенного коммуниста, — съязвил Захар. — На лечение?

— Ты, малый, Морриса не трожь! — посоветовал Сэм. — Если бы ты так поработал для Коминтерна, на твое лечение деньги бы тоже нашлись. Хоть и говорят, что он из русских, но работал как самый стопроцентный американец!

Захар открыл еще одну бутылку и протянул ее Батту.

— Значит, у нас никак не получится встретиться или поговорить с этим легендарным человеком?

— Нет, парни, — отмахнулся дядя Сэм, — даже не уговаривайте. Я года три назад сунулся было к нему, проведать, подбодрить, так на меня его родня так наорала, что больше я туда, несмотря на всю нашу былую дружбу — ни ногой!

Мы с Захаром переглянулись, и лицо моего друга немного просветлело.

— Совсем забыл, — шлепнул я себя по лбу. — Заезжал какой-то Чарли Рассел, велел передавать привет.

— Чарли? Этот пройдоха? Пусть свой привет себе в… запихает куда-нибудь! — неожиданно резко отреагировал Сэм.

— Странно, нам он показался нормальным человеком.

— Как может быть нормальным главный в округе сторонник Рейгана? — возопил Сэмюэль Батт так громко, что задребезжали стекла в окнах. Он вскочил на ноги и воздел руки над головой. — Как?! Как он может быть нормальным?! Он же спит и видит, как наши денежки становятся его денежками! Тоже мне «нормальный человек»! Вы бы еще Сатану нормальным человеком назвали!

— Он отзывался о тебе очень хорошо.

— Да? — Сэм осекся, растерянно отряхнул штаны от чипсовой крошки и сел.

Мы с Захаром уже давно вычислили, что Сэмюэль Батт — человек очень зависимый от чужого мнения и стоит его немного похвалить и можно вить из него веревки. Главное, чтобы он чувствовал себя нужным и незаменимым. Чтобы к его мнению прислушивались и с его суждениями считались — и тогда он становится покладистей вьючного мула. Мы это заметили и беззастенчиво пользовались.

— Еще бы он говорил обо мне плохо. — Сэм огладил свое гигантское брюхо, но подробностей сообщать не стал. — Приедет еще без меня — чаю ему налейте. С пончиками.

В следующие два часа мы рассказывали нашему хозяину о том, какие обильные снега выпадают на Аляске, как любят эскимосы «огненную воду» и куда делось золото Клондайка, фантазируя при этом сверх всякой меры. Американцы в глубинке вообще были странно образованы — они знали все, что можно знать о своем деле, и ничего о том, что происходило вокруг. Сэм (если не брать в расчет его политической ориентации) в этом ничем не отличался от своих сограждан: он очень натурально удивлялся откровенному бреду про медведей в три человеческих роста. Слушал с вежливым интересом про собак-хаски, могущих как верблюды неделями таскать за собой нарты по снежной пустыне без всякой еды. Радовался как ребенок ежедневным прогулкам алеутов на Чукотку в Советский Союз за бесплатной водкой. И всякой прочей ерунде, принимая все, измышленное Захаром, за чистую монету. Он хлопал себя по жирным ляжкам и предлагал выпить за то, что гений белого человека изобрел «Винчестер» и «Кольт», чтобы дать несчастным аборигенам возможность противостоять лютым медведям-людоедам.

И сам выпивал за это больше всех.

В конце концов он начал икать — долго, глубоко и неостановимо. Каждое его икание мы сопровождали громким смехом в три глотки, чем еще сильнее заводили беднягу. Остановило икоту только появление любимого сериала.

По телевизору к этому времени уже запустили «Санта-Барбару», и Сэмюэль Батт оказался почему-то в числе ее самых горячих поклонников. Он даже хотел купить видеомагнитофон, чтобы записать все серии и просмотреть их «спокойно, без спешки и суеты», но каждый раз откладывал это приобретение на следующие выходные, когда непременно соберется посетить «Луйвилл».

— В нашей-то дыре — Франкфорте такого днем с огнем не сыщешь! — часто говорил, тяжко при этом вздыхая, Сэмюэль Батт.

С началом очередной порции приключений непутевых Кэпвеллов, убивших несчастного Ченнинга, он велел нам помолчать, а лучше того — идти спать, чтобы завтра с утра заниматься делами, а не стонать «как три похмельных носорога».

Нам самим хотелось того же: день выдался нервным, и удачная его развязка буквально опустошила наши организмы. Снотворный эффект от пива оказался силен как никогда, и уговаривать нас дважды Сэму не пришлось.

Утром, пока толстяк спал, хрюкая в своем кресле — он так и уснул с включенным телевизором, мы с Захаром успели обсудить вчерашний разговор и пришли к выводу, что прямой опасности пока нет, но нос нужно держать по ветру.

Я стал почаще вглядываться в наше будущее, но, как обычно, видел только Захара. У него все было хорошо. Относительно хорошо. Потому что теперь в своих прозрениях я убивал его не в восемьдесят девятом, а тремя годами позже. Впрочем, об этом я, понятное дело, говорить ему не стал.

Спустя неделю ощутимо похолодало — ночные температуры стали колебаться в районе нуля, но снега по-прежнему не было. Зато прекратились дожди и небо просветлело.

На выборах ожидаемо победил Рональд Рейган, наголову разгромивший сладкую парочку своих оппонентов. Америка ликовала, ожидая от него новых свершений. Нам с Захаром было поровну — хозяйство Батта требовало очень много работы, и мы от рассвета до заката были заняты на полях. Если бы победил не Рейган, а этот, второй — Фриц Мондейл, мы бы, наверное, этого не заметили.

Чарли Рассел, как и обещал, наведывался каждую неделю и держал нас в курсе происходящих событий. И каждый раз удивлял своей кипучей энергией. В его лице Захар встретил достойного конкурента и, слушая о подвигах веселого коммивояжера, так громко скрипел «когтями» внутри ботинок, что мне становилось неудобно.

За три месяца Чарли успел открыть счета в паре десятков инвестиционных фондов, специализирующихся на каких-то определенных отраслях экономики, и в тех, что брались за размещение средств где угодно. Его кипучая коммуникабельная натура позволила ему быстро обзавестись кучей деловых связей, заключить договора с брокерскими конторами из различных частей страны, работающих на всех семи фондовых площадках — от Цинцинатти до Нью-Йорка. Не остались без внимания и сырьевые биржи — и там интересы Рассела представляли «крепкие профессионалы». Особое внимание он уделил работе с самой молодой биржей — NASDAQ, которая буквально только что предоставила населению возможность самостоятельно оперировать на торговой площадке. Брокеры, работавшие там, пользуясь возможностями быстро прогрессирующей вычислительной техники, стали объединять много мелких ордеров своих клиентов в один крупный — достаточный для совершения сделки. И теперь любому человеку с улицы достаточно было совсем небольшой суммы, чтобы принять участие в играх «взрослых дядек».

Народ — сначала в Нью-Йорке, а потом и по всей стране — оценил предоставляемые возможности, и обороты биржи увеличивались с каждым днем.

Рассел тоже завел сотню мелких счетов у разных брокеров с NASDAQ, чтобы посмотреть, можно ли на этом что-то выиграть?

— Пока что размеры счетов и вкладов везде небольшие. По одной-три, а кое-где и по пяти тысячам долларов. На общую сумму около двухсот тысяч. Если наша операция принесет успех, то мы должны будем увеличить объемы вложений. Тогда нужно будет подумать об участии в хэдж-фондах. А сейчас все будет готово к началу февраля.

Мы с Захаром радовались, что вот уже совсем скоро сможем быть полезными своей родине. И хотя большинство слов, произносимых Расселом, звучали для нас тарабарщиной — вроде «институциональных квалифицированных инвесторов», мы чувствовали себя в деле.

Прошло Рождество, которое справляли все, кроме нас — этот праздник еще не стал нашим.

А потом, сразу после Нового Года, Захар вдруг достал свою тысячу, выданную еще Артемом на Кубе и сказал мне:

— Знаешь, чтобы понимать происходящее вокруг, нам нужно учиться. И не крутить хвосты Сэмовым лошакам, а нормально учиться. Чтобы нас не использовали втемную, чтобы мы понимали, что делаем.