Искры гаснущих жил - Демина Карина - Страница 88

Он должен.

Ради Диты и… ради себя.

Чуждый ритуал, человеческий, расписанный по часам, переполненный обычаями, которые непонятны и порой отвратительны.

Сдерживаться.

Ждать. Делать вид, что он, Брокк, сторонний человек.

…и бальзамировщик спорит с дагерротипистом за право первым прикоснуться к телу. Священник, затаившийся в углу, наблюдает за обоими, перелистывая страницы черной книги, из нее листья на пол не сыплются. Зато человек щедр на слова.

Брокк не понимает и половины.

Он садится в углу комнаты, которая преображается на глазах. Вслед за лампой исчезают иные вещи. Часы. И золоченый канделябр. Круглое зеркальце с длинной ручкой, точно забытое Дитой на полке… книги, которые мисс Оливия сочла несерьезными. Фарфоровые котята, купленные Лили на ярмарке…

Темные полотнища закрывают окна, сам дом погружается в траур. И багровые розы в сумраке глядятся черными.

…а людей мало.

Плакальщицы. И женщины, нанятые, чтобы обмыть тело. Они переговариваются вполголоса, но Брокку кажется, что голоса гудят над ухом, а слов не разобрать. Он и не пытается.

Сидит. Ждет.

Он заперт в доме вместе со свечами и статуэткой Пречистой Девы, которая кажется опаленной огнем. Брокк мысленно обращается к ней, не уверенный, что будет услышан. Чужие боги далеки.

И все-таки…

Дита заслужила легкого посмертия. А еще предстоит написать письмо Лили. Сказать, что мама умерла и… и как сказать такое? Брокк вцепился в волосы и закрыл глаза. Он не заметил, что начал раскачиваться, это с ним случалось в минуты волнений. Очнулся от прикосновения.

— Вас спрашивают. — Миссис Оливер возвышалась над ним. В руках она держала крест как-то так, что Брокку подумалось — ударит.

Спрашивают?

Кто?

Инголф.

Он стоял на пороге дома, разглядывая дверь с неприкрытой брезгливостью.

— Что? — Лишь сделав вдох, Брокк понял, насколько тяжело ему дышалось в доме.

— Кажется, я не вовремя, — без тени сожаления заметил Инголф. — Но хотелось бы побеседовать с вами о… неких недавних событиях.

Белое пальто из кашемира ему к лицу, как и костюм касторового оттенка. А перчатки черные, с широким по последней моде швом наружу.

Он всегда умел подчеркнуть собственное превосходство, хотя бы в одежде.

— Мы будем стоять здесь? — Насмешливо приподнятая бровь. И взгляд, ледяной, исполненный презрения. Инголф из рода Высокой Меди не стал бы связываться с человеком.

Разве что ненадолго.

Исключительно из любопытства.

— А что вы предлагаете? — Злость отрезвила.

И горе отступило ненадолго.

— Прогулку. — Инголф раскрыл черный зонт, достаточно объемный, чтобы укрыть двоих, не от дождя, но от влажного снега, что ложился на невысокие ограды, на розовые кусты, скрытые под еловыми лапами, — Дитар так о них беспокоилась. И что будет с розами теперь?

С самим этим домом?

Нет, с домом просто. Есть Лили… захочет ли она жить здесь? Если нет, то Брокк проследит, чтобы поверенный нашел другой дом. И с банковскими счетами надо будет разобраться, с украшениями. У Диты было их много, и следует собрать все более-менее ценное, отправить в хранилище.

— Никогда не понимал этой вашей противоестественной привязанности. — Инголф начал беседу первым. — У вас очаровательная жена… а вы продолжаете появляться здесь.

— Печетесь о моем моральном облике?

Жена.

Сегодня Брокк вернется домой. Встретит ее… скажет… что ему сказать?

Ничего. Сбежать и спрятаться в тишине мастерской, придумав крайне неотложное дело, лишь бы не видеть ее, не думать о…

Не думать не выйдет.

— Мне глубоко плевать на ваш моральный облик, — доверительно произнес Инголф, остановившись перед лужей. — Но вы должны признать, что мы слишком разные.

— Мы с вами?

— Мы с ними. — Он проводил взглядом молочника, который сноровисто раскатывал над тележкой шерстяное покрывало. — Кровь не должна смешиваться. Это противоестественно и… — Инголф замолчал.

— Договаривайте уже.

— И ведет к вырождению. Они плодятся. С каждым годом их становится все больше, а нас… лет двести тому на каждого пса приходилось десять человек. А ныне — сто… а что будет еще лет через двадцать?

— Понятия не имею.

Черные перчатки. И черный зонт. Он любит играть с цветами. И со словами тоже.

— Они нас или уничтожат, или поглотят.

— Что вам нужно?

Брокк не в настроении выслушивать очередную безумную теорию, которая вот-вот расколет мир.

— Мне нужно узнать, куда вы отослали Ригера.

— Что?

— Ригера, — терпеливо повторил Инголф, перехватывая зонт. — Видите ли, мастер… — он не давал себе труда скрыть насмешку и презрение, — он подрядился выполнить для меня кое-какую работу. И исчез.

— А с чего вы решили, что я в курсе его местонахождения?

Инголф пожал плечами:

— Я решил, что в свете недавних событий вы… предпочтете держать его в поле зрения.

— Только его?

— Всех нас, мастер. — Инголф переложил зонт в левую руку. — Я не столь наивен, чтобы полагать, что не включен в круг подозреваемых. И что за подозреваемыми не будет вестись негласное наблюдение…

А ведь он прав.

Должны наблюдать. Не следить, но присматривать, издали, не спеша приближаться, чтобы не спугнуть. Разумная мера. И значит, за ним тоже присматривают?

Вероятно.

Брокк ведь мастер и тоже способен был бы… и как доказать невиновность? Никак.

— Кстати, кого вы сами подозреваете? — невзначай поинтересовался Инголф. Он остановился на углу улицы, под длинной мачтой газового фонаря. Снег собирался на кромке медной шляпы, прикрывавшей колпак.

— А вы? — спросил, не глядя на собеседника.

— Я? — Инголф хмыкнул. Вряд ли он не ожидал подобного вопроса, а значит, и ответ должен был приготовить заранее. И притворяться не стал. — Рига.

— Почему?

— Он мне не нравится.

— И это повод?

— А разве нет? — Инголф сложил зонт и провел по фонарному столбу пальцами, снимая редкие прилипшие к металлу снежинки. — Мы все предвзяты друг к другу, а порой симпатии и антипатии — лишь слабый голос инстинкта. Я же склонен верить инстинктам, которые являются незаслуженно забытой частью нашей животной натуры.

Снег ложился на светлые его волосы, как всегда уложенные аккуратно и оттого кажущиеся ненастоящими. Но смешно и думать, что Инголф стал бы носить парик.

— Эта натура отличает нас от людей? — Брокк не насмехался, он давно устал от этих разговоров о превосходстве.

— Естественно. Но если уж вам необходима логика, то позвольте. Это ведь Риг, если мне не изменяет память, подал идею о создании зарядов малой мощности…

…огненные шары, которыми снаряжали драконов, были куда крупнее снятой Брокком бомбы.

— …и весьма огорчился, когда вы запретили работу в данном направлении. К слову, почему?

— Не знаю.

Симпатии и антипатии? Голос инстинкта, той животной натуры, которая уже тогда предвидела то, что происходит сейчас?

— С Рига станется провести эксперимент самостоятельно. Ко всему, я не ошибусь, сказав, что его тяготит сложившееся положение. Он тот серый гений, которому суждено быть непризнанным. — Инголф снял с лацкана желтоватую снежинку и растер в пальцах. — Война закончена, опять же… а значит, финансирование сократят. Или уже сократили? В мирное время не нужны боевые драконы. Нет, вам не укажут на дверь, вы слишком ценны для короны… — И снова пауза, выразительно приподнятая бровь, словно Инголфа удивляет сам этот факт. — Но вот что касается остальных… на полигоне понадобятся специалисты иного профиля. И все это прекрасно понимают. Потому Олаф занялся пожарами…

— А вы?

— Меня заинтересовало одно… случайное изобретение. Двигатель, который работает на керосине. И это направление видится перспективным.

Брокк о подобном не слышал и, кажется, не услышит, поскольку Инголф будет рьяно охранять свою находку.

— И чья же была идея? — Брокк все же не удержался от укола, и догадка его оказалась верна.