Рыжие псы войны - Сафин Эльдар - Страница 47

Он привел в исполнение не один десяток приговоров, видел и отмену казни, и внезапное ужесточение наказания — когда за отказ покаяться в последний момент преступнику меняли, к примеру, порядок четвертования, и отрубали вначале не голову, а руки и ноги, и лишь потом дело доходило до шеи.

— Ваше Величество, — учтиво поклонился Сечей пожалуй, ниже, чем это стоило бы делать брату королевы, но при этом гораздо менее подобострастно, чем это пристало изменнику.

— Ваше Высочество, — с нервной усмешкой ответила Айра.

Она видела, что Голос прав, что ее личная магии, дар убеждать сработал, и теперь Сечей предан ей полностью и безоговорочно, что он решил для себя все окончательно. Это одновременно радовало и тревожило ее — юная королева не понимала, что ей теперь с ним делать.

Казнить ставшего верным родича? Помиловать одного из вожаков мятежа?

А народ, стоявший за рядом стражи всего в полутора десятках локтей от помоста, ждал развязки. Все они — сотни и тысячи человек — ждали, что она скажет, как произнесет слова, каким жестом сопроводит.

— Считаешь ли ты себя виновным? — звонко сказала Айра и тут же прикусила язык от досады.

Наверняка ведь надо было придумать что-то другое!

— Да, я виновен и заслуживаю смерти, — чистым и спокойным голосом ответил Сечей и расправил сведенные плечи.

Они стояли рядом друг с другом, королева и принц королевского дома, их можно было принять за родных брата и сестру — в Сечее сильна была кровь Доросомнаев, так же, как и в самой Айре.

— Вступил бы ты сейчас в заговор против меня?

— Нет, сейчас я бы встал рядом с вами, Ваше Величество, и защищал бы вас от любой опасности.

Толпа загомонила — вместо очередного кровавого финала люди предчувствовали нечто другое, более сложное и в то же время интересное, вот только пока не понимали, как все закончится.

— И ты бы смог поднять руку на своих отца и брата, если бы они выступили против меня?

— Да, я сделал бы это, не раздумывая ни мгновении, — не моргнув глазом искренне ответил Сечей.

— Тогда ты должен будешь обезглавить их на этом самом месте, — Айра произнесла эти слова и только после этого осознала сказанное.

Это было жестоко и грубо, и она не понимала, откуда взялось это в ней.

Однако сказанного было не вернуть.

— Но я не палач, Ваше Величество, — гораздо тише и менее уверенно сказал Сечей. — Вы можете казнить меня — я к этому готов. Но заставить убить моих родственников, связанных и не имеющих возможности ответить ударом на удар…

— Если они останутся живы, я никогда не буду спать спокойно, — королева сказала это спокойно и жестко, так, чтобы ее собеседник, равно как и все и толпе, понял, что это она говорит серьезно. — Кроме того, у нас, Доросомнаев, и наших родных — крепкие шеи. Не всякому палачу удастся отрубить голову и один раз. Отказавшись, ты оставляешь эту работу кому-то другому, кто может сделать ее гораздо хуже.

Палач на помосте засопел — ему было обидно слышать подобное.

— Я могу сделать это, — теперь голос Сечея был едва слышен, но каким-то образом слова разнеслись по всей площади.

— Ты верен мне, — заявила Айра. — Теперь я знаю это точно. Ты прощен. Но… Мои дядя и младший кузен должны умереть от твоей руки. И ты никогда не станешь герцогом Сорасским. Ты останешься Сечеем.

Не дожидаясь ответа, не собираясь смотреть на то, как отреагирует толпа, королева спустилась с помоста, в несколько мгновений, едва не переходя на бег, добралась до кареты и приказала ехать во дворец.

Внутри у нее была буря, настоящий шквал — там маленькая девочка пыталась отстоять себя перед рождающейся в муках королевой, там куклы вставали против пик и алебард, а стальное оружие склонилось перед тряпичными игрушками.

«Ты все сделала правильно», — утверждал Голос.

И от этого почему-то становилось еще хуже, и волнами накатывало отвращение к себе, и Айра чувствовала себя грязной, запятнанной и неправильной.

— Я восхищен, — говорил во дворце Парай Недер, уже знавший обо всем, хотя вроде бы и не бывший на площади Красных Дождей, и снова ее мутило — как будто похвала первого советника была оскорблением, ударом в слабое место, подлым и предательским.

Айра заперлась в своих покоях.

Казнь Альрика, которую до этого момента она каждый День переносила все дальше и дальше, теперь показалась вовсе не обязательной. Ведь можно попробовать поговорить с ним, и он стал бы преданным ей всем сердцем и душой, ведь можно объяснить, всё и всем.

Но опять девочку ощущала неприятие собственных поступков — совершенных и тех, которые она еще только обдумывала. И казалось, что убить Альрика наверняка будет более правильно, чем привязать его к Айре с помощью магии.

Вызвав капитана Морика, она приказала назначить казнь Альрика на следующий день.

Это не представляло сложности — все последние дни плаха не пустовала, за день происходило по нескольку казней, кто-то вставал под плеть, некоторых оставляли на ночь прикованными к позорным столбам.

Прошло больше месяца.

После казни Альрика она сильно изменилась — ей теперь постоянно приходилось смотреть на то, как вешают, четвертуют или варят заживо людей; как королева она должна была присутствовать на подобных событиях, во всяком случае тогда, когда дело касалось изменников.

Более того, она в любой момент могла взмахнуть белым платком, останавливая казнь или пытку, — и поначалу она порой спорила с Голосом, который требовал от нее беспристрастности и рассказывал о том, что слабость, проявленная не вовремя, может привести страну на грань катастрофы.

«Ты помилуешь изменника — и пусть даже он больше ничего не сделает, но вместо него встанут десять, которые понадеются на то, что даже в худшем случае им всего лишь придется выйти на эшафот, где мягкосердечная королева освободит их от гибели».

Она смотрела не на все казни — но достаточно часто.

Вначале ее подташнивало от вида разрываемых, разрезаемых членов, от крови и судорог, но уже после первой недели, когда все главные мятежники получили по заслугам, она стала равнодушной.

Она прекрасно помнила, как на эшафот взошел Альрик.

Он был грустен и спокоен и наверняка надеялся на ее помилование, и Айра знала, что может это сделать, — Парай говорил о том, что вполне возможно просто изгнать его из страны, — а Голос соглашался с ним. Народ пресытился кровью, все пауки в своих норках получили урок, и если вдруг королева пожелает…

Альрик подошел к палачу, коротко взглянул в сторону балкона, на котором сидела королева, затем, по торопясь и не мешкая, положил голову на плаху, аккуратно закинув вверх перевитые кожаным шнурком светло-русые локоны.

Палач повторил взгляд осужденного — он делал так каждый раз, это вменялось ему в обязанность.

Однако Айра смотрела, не двигаясь и даже не мигая, а через мгновение меч взлетел вверх и опустился вниз. И она, не закрывая глаз и даже не меняя позы, потеряла сознание — и это заметили далеко не сразу.

Она не могла объяснить даже самой себе, почему не помиловала Альрика.

Может быть, потому, что нельзя позволять себе выглядеть слабой. Может, потому, что в балладе «Рыцарь королевы» главный герой в конце погибает от меча палача. А может, потому, что не смогла простить предательства.

Но в любом случае после этого события она сильно изменилась — внутри словно что-то умерло.

Теперь Айра жила не ради себя, а для королевства.

Она начала чувствовать то, что нужно для ее страны, для народа Доросомнаев. Теперь ее рассуждения и высказывания зачастую удивляли даже Голос, который раз от раза подтверждал — да, тот выход, который предлагает она, самый лучший.

Возможно, это пришло после того, как она обратила Сечея.

Она подписывала смертные приговоры и увеличивала пошлины, распределяла должности. Ее больше не интересовали сказки, а засыпающие фрейлины на ночь читали ей исторические хроники и указы, которые подписывали отец и дед девочки, а также мыльные, древние свитки с законами.