Черный принц - Демина Карина - Страница 117

…он согласен на ритуалы, лишь бы получилось.

Олаф же на замечание обернулся и, прижав к губам палец, зашипел:

— Слушаю.

Он и вправду слушал, и пальцы на груди Брокка подрагивали.

Грязные пальцы с ребристыми синеватыми пластинами ногтей. Не стриженые — обкусанные неровно, они плыли, удлиняясь, заостряясь, наливаясь характерным черным цветом.

На запястьях проступила мелкая мягкая чешуя.

Олаф отстранился и, сев на пол — садился он, по-детски широко расставив ноги, — сказал:

— У меня получится сделать замедлитель. Усыпить его… секунды на две.

Две секунды — это много…

— Заряд слабый. — Инголф деловито собирал тарелки, стряхивая содержимое их на пол. — Если отбросить подальше, то шанс есть.

…две секунды.

И цепная реакция…

…треножник зеркал, за каждым из которых станет жизнь.

Инголф.

Грязная посуда в руках. И ониксовые запонки в платине. Платиновая же цепочка для часов. И родовой перстень на пальце, который Инголф носит, пусть и втайне ненавидит свою полупричастность к роду Высокой Меди.

Дом его признал, но клеймо бастарда не вывести. И чувство собственной неполноценности разъедает Инголфа, заставляя карабкаться, доказывать и роду, и всем, что он достоин принадлежать к дому.

Как Брокк раньше не видел этого?

Наверное, смерть, пригретая на груди, избавляет от слепоты. И сейчас за холодной презрительностью Инголфа видится попытка защитить себя.

Знакомо.

И больше не вызывает раздражения снисходительная маска, взгляд сверху вниз, насмешливый, оценивающий.

Олаф… Олаф сидит у ног девушки, перебирая бусины, которыми расшит подол ее платья. Этот подол успел промокнуть, и Олаф наверняка уговаривает ее переодеться. А она делает вид, что не слышит. Но стоит ему замолчать, и рыжие ресницы вздрагивают.

Девушка ищет его взглядом.

Находит. Успокаивается.

И позволяет себя уговорить. Она встает, опираясь на протянутую руку, и улыбается, наверное, позабыв, что помимо Олафа в их доме — а старая баржа для нее именно дом — есть гости.

— Девчонку следует отослать. — Инголф ставит тарелки на пол и носком навощенного ботинка медленно толкает всю гору под грязное покрывало скатерти. — Надеюсь, на «Янтарной леди» найдется местечко?

«Янтарная леди» загружена до предела, а быть может, и предел взят. Пассажирская гондола примет пассажиров втрое против обычного, и грузовые отсеки не останутся пустыми. Неотапливаемые, не предназначенные для людей, но все же способные спасти.

…не эвакуация, нет.

…просто слух, что в городе неспокойно.

…просто рев огня, подобравшегося вплотную. Его уже слышат люди и, завороженные голосом, не спешат бежать. Разве что некоторые… но и их слишком много.

…ничтожно мало.

— Найдется. — Брокк проследит, чтобы девушку взяли.

Капитан не откажет. А она… она тихая. И Олафу не будет перечить. Он же как никто другой осознает, насколько зыбок шанс…

Олаф слышит пламя, разговаривает с ним. О чем рассказывает? О Каменном логе и собственном самоубийственном желании коснуться огня? Или о жизни, такой короткой и по-своему тяжелой? О том, каково это, день за днем сдерживать свою натуру. Жить, зная, что безумен и это безумие — уже навсегда.

Цепляясь за жизнь.

Борясь с собой и огнем.

Он ведь многое успел изменить, этот мальчишка в грязной рубашке, в засаленных штанах с отвисшими коленями. От него сейчас пахнет рыбьей требухой, гнилью, водой речной, и в этом запахе спрятан собственный Олафа страх.

Теперь, дойдя до края, он стал бояться пропасти.

Послушает ли его пламя?

Будет время проверить. И Олаф возвращается один, он ополоснулся, и вода стекала с волос на мятую, хоть и свежую рубашку. Он был бос и дрожал, не то от холода, не то от близости огня.

— Она уснула, — сказал Олаф шепотом. — Пусть поспит… знаете, в последнее время она почти не спит… слышит.

Инголф кивнул.

— И я подумал, что если ее отослать… — Беспомощный умоляющий взгляд.

И Брокк слышит со стороны свой голос. Все-таки, наверное, он безумно устал:

— «Янтарная леди» уходит в шесть утра.

Растерянный и отчего-то несчастный взгляд.

…конечно. Олафу нельзя появляться на поле. Его ведь ищут. Найдут и сдадут в сумасшедший дом. А Брокку он нужен, пусть невменяемым, но способным удержать зеркало.

— Я отведу ее. — Инголф кладет руку на мокрое плечо. — Слышишь?

Кивок.

— Мы вместе соберем вещи. Я напишу записку. А мастер проследит, чтобы капитан передал записку в нужные руки. О твоей женщине позаботятся, даже если…

— …мы умрем, — радостно завершил фразу Олаф.

— Именно, — губы Инголфа дрогнули. — Но честно говоря, я предпочел бы иной финал. На эту жизнь, как ни странно, у меня еще планы имеются.

И не только у него.

Инголф положил на стол часы.

Время. Десять часов… и перерыв, чтобы добраться до «Янтарной леди». Кэри станет упрямиться, и надо будет придумать ложь, которая походила бы на правду. Из Брокка лжец отвратный, но на сей раз он постарается.

Ради нее.

Десять часов… и еще десять… хватит ли на то, чтобы создать три зеркала?

Иного варианта нет, и Олаф, стряхнув воду с волос, подвигает к себе лист.

— Если нет возражений, то вторая вершина за мной. Этот район я знаю лучше вас…

ГЛАВА 37

Сквозь сомкнутые ресницы Кэри наблюдала за мужем.

Он появился после полуночи. Куда уходил? Принес с собой запах рыбы, на рукаве вон и чешуя поблескивает дареным сказочным серебром. Тронь такое, и растает.

Кэри, удерживая себя от искушения, прячет руки под пуховым одеялом.

Она спит.

Снова спит, потому что именно так ему легче уходить. Поначалу ей и вправду было сложно оставаться в сознании. Оно, сознание, оказалось скользким, с острыми гранями, о которые Кэри ранилась, но не бросала попыток удержаться.

Сознание требовало отдыха. И тело, разъеденное ржавчиной, тоже. Ржавчина проступала на ладонях, делая их невероятно хрупкими. И Кэри с трудом шевелила пальцами, всякий раз опасаясь, что пальцы эти сломаются.

…как ветки за окном.

— Как ты? — Брокк садился рядом и брал руку-ветку.

Ему можно. Он не причинит боли. Железные пальцы его осторожно пробегутся по металлической дорожке, что протянулась от ладони до самого сгиба локтя, исчезая под кожей. И вернутся вновь, стирая ржавую пыль.

— Уже лучше, — ответит Кэри, глядя в глаза.

Когда он рядом, ей и вправду почти хорошо. Брокк больше ни о чем не спрашивает, но сидит, держит за руку. Кэри хотелось бы заглянуть в его мысли… чем он выкупил ее жизнь?

Страшно.

Выкупил же… и то лекарство, от которого невыносимо разило мышьяком и анисом, горькое, едкое, — Кэри с трудом глотала, — появилось отнюдь не из Королевской алхимической лаборатории.

— Брокк…

— Ни о чем не спрашивай. — Он отпускает руку и, наклоняясь, касается холодными губами лба. — Все будет хорошо. Я обещаю. Веришь?

— Конечно.

Ей неловко лгать, но иначе нельзя. И сейчас она, притворяясь сонной, считает рыбью чешую на рукавах его. И морщины.

— Кэри. — Нежное прикосновение. — Я знаю, что ты не спишь. Можно?

— Конечно.

Он садится рядом, и Кэри скидывает одеяло.

— Замерзнешь, — мягкий упрек.

— Нет.

— Упрямая…

— Расскажи. — Кэри обнимает мужа за плечи, упирается лбом в плечо.

…рыба. И мокрое дерево. Железо старое, разъеденное водой. Сама вода с темным оттенком гнили… и чернила. А на пальцах мел остался. И Кэри, заставив его избавиться от перчаток, обнюхивает пальцы.

— Мне не о чем…

— Врешь.

…вчера он оставил бумаги на столе. Кэри поняла не все, но и того, что поняла, ей хватило.

— Вру, — соглашается Брокк, обнимая ее.

От его прикосновений не останется темных пятен, да и те, которые были — на внутренней стороне бедер, на животе, на горле, — почти растворились.

— Но так надо, Кэри… — Он разбирает спутанные пряди. А Кэри все-таки ловит серебро чешуи, правда, в отличие от призрачного, это не тает на пальцах. — Если бы был иной выход…