Черный принц - Демина Карина - Страница 140

Боли нет. Есть оглушающая невероятная слабость, когда само тело кажется мешком, набитым мокрой шерстью. А вот боли, ее нет.

— Райдо.

Матушка хмурится, но недовольство длится недолго.

— Где он?

— Уехал.

…конечно, его альва не способна быть одна. Долго. Она старается, но ей страшно. И Райдо тоже, и Кейрен теперь понимает этот его страх. И наверное, он сам теперь Таннис не отпустит.

Шага на три — самое большее.

— Он ведь вытащил не только меня?

Поджатые губы. И морщинки на лбу.

— Мама, пожалуйста…

— Да.

— С ней все хорошо?

Молчание.

И вздох.

Солнечные зайчики россыпью на белой стене… и тени аспарагуса словно отражение, но не в воде — в блюде. Белом фарфоровом блюде… от обилия белизны голова болеть начинает.

— Дорогой, ты только не волнуйся. — Теплая мамина рука убирает длинную прядь. — Тебе нельзя волноваться… опасно…

— Мама?

— Она ведь человек, Кейрен. Была…

Была?

Неправда.

Она дышала, Кейрен помнит. Он стерег ее дыхание. И считал, надеясь, что спасут. Он держал ее в руках, чтобы сохранить… удержать… и не сумел.

— Люди намного слабее нас… и мне жаль.

Солнечные зайчики.

Ветки аспарагуса. Черно-белый мир, который для чего-то оставил Кейрена живым.

Жить по инерции не так и сложно.

Утро. И пробуждение задолго до рассвета. Но надо лежать, потому что так принято. Кейрен лежит, пялится в потолок. Дышит, вяло удивляясь, что способен дышать.

…у дежурной сестры снова бессонница. И женщина ходит по коридору, останавливаясь перед дверьми палат. Она замирает, вслушивается в тишину, идет дальше…

…рассвет, все более ранний.

И грохот повозки. Окна выходят на задний двор, и Кейрен знает, что в пять утра привозят продукты для больничной кухни. У сестры-хозяйки низкий голос, почти бас, и усики есть. Однажды, когда лежать стало невмоготу, Кейрен добрался до окна и стоял, глядя, как разгружают телегу.

Бочки. Свертки. Тюки и мешки. Женщина в форменном платье, размахивающая лавровым веником. Она отчитывала извозчика, а тот оправдывался…

…жизнь за окном. И ведь странно, что продолжается.

Скоро весна.

Так Кейрену сказали. И, наверное, его выпустили бы из палаты, он ведь здоров, но почему-то медлили. А ему было все равно, где находится.

Черно-белый мир… нет, черного и белого как раз почти нет. Фарфоровое блюдо не в счет. И сапоги доктора, которые он начищает до блеска. От сапог, от самого этого человека в партикулярном платье пахнет ваксой и еще мятой. Доктор заправляет брюки в сапоги, а мятной водой полощет рот, заглушая несвежее дыхание. Он болен, и это его раздражает, словно бы сама болезнь ставит под удар его право лечить прочих.

— Что же вы, милейший, хандрите? — Он появляется утром, сразу после завтрака. И, усаживаясь на стул, закидывает ногу за ногу. Он укладывает на колене планшетку, тоже черную, хотя сам остается невыносимо серым, и проводит языком по зубам, проверяя, все ли чисты. — День-то какой хороший. Славный день.

Доктора рекомендовали матушке. Он не берется лечить тела, но норовит забраться в душу, объяснить Кейрену, что боль пройдет. И это смешно, как может пройти то, чего нет?

Кейрену и вправду не больно.

Пусто только.

— Ах, милейший, в ваши-то годы себя хоронить… — Доктор цокает и вновь языком зубы пересчитывает. Он притворяется сочувствующим, готовым выслушать… и вправду был готов, вот только внимательный взгляд его, острый, как скальпель, мешал говорить. И Кейрен молчал. — Знаете, в вашем возрасте… хотя нет, не в вашем, я был куда более юн, неопытен, но довелось пережить историю, каковая в то время показалась мне трагедией… любовные разочарования бьют по сердцу.

Сердце — всего-навсего орган. Мышца, которая кровь перекачивает. И кровь лишь кровь. Никакой мистики, одна сплошная физиология.

— Однако прошли годы, и теперь я вспоминаю обо всем с усмешкой.

Усмешка у него выходила кривоватой. И проволочные усики доктора вздрагивали.

Он говорил еще о чем-то, искал тайные тропы в душу, не понимая, что души этой больше не осталось. Наверное, жила забрала ее с собой.

…как Таннис.

В какой-то из дней доктор предложил лекарство. Кейрен отказался. Он точно знал, что здоров.

— Завтра я уйду, — это были первые слова, которые доктор услышал. И он встрепенулся, подался вперед, едва не столкнув с колена черную свою планшетку.

— Куда?

…надо освободить квартиру. И вещи собрать. Вазу… нет, вазу он столкнул. Случайно. Но остались фарфоровые кошки и скатерть льняная… тот самый плед с пятном… ее гребень, щетка для волос… платья… футляры с украшениями.

Память.

И невыносимо думать, что кто-то другой прикоснется к этой памяти.

— Какая вам разница, — ответил Кейрен, глядя, как сестра-хозяйка пересчитывает корзины. Белье отдавали прачкам ближе к полудню, меняли грязное на чистое.

— Милейший…

— Послушайте, — Кейрен отвернулся от окна, — я здоров.

— Физическое здоровье и душевное…

— Я сумасшедший?

— Отнюдь! Глупость какая… вы пребываете в небольшом душевном расстройстве, которое, несомненно, пройдет…

— Вот и чудесно. Пусть проходит в другом месте.

…дома.

Доктор ушел, пребывая в задумчивости, и матушке нажаловался. Она появлялась каждый день в пять, когда сестра-хозяйка выходила на отдых. Она устраивалась на лавочке, доставала из корсажа мешочек с табаком и трубку.

…еще один ритуал.

Быть может, если разложить день на ритуалы, он пройдет быстрее?

— Дорогой, я рада, что ты захотел вернуться…

…матушка приносила цветы, заменяя увядшие букеты свежими. И домашнюю выпечку. Бульоны в высоких термокувшинах. Керамические горшочки с паштетами, рагу и еще чем-то.

Кейрену было все равно. Он ел, потому что обед ли, ужин — это тоже ритуал, убивающий время.

— Я обновила твою комнату…

Матушкина забота пахнет ванилью, той, которую томили в молоке, набирая запах для выпечки. И резкий, слишком насыщенный, он забивает нос.

— …и кузен о тебе справлялся. Конечно, мне не слишком нравится мысль о твоем возвращении к работе, но доктор уверяет, что тебе нужна привычная обстановка…

…комната Кейрена в серых тонах. Матушка уверяет, что на самом деле обои темно-синие, с модным узором из вертикальных полос, но Кейрен утратил способность различать цвета.

…в доме Таннис живет другая, женщина, худая и высокая, с пенсне и толстой кошкой, которая на Кейрена шипит. А женщина морщится и долго не понимает, чего он хочет. Кейрену сложно со словами. Он подбирает их, нелепо цепляя одно к другому.

А вещей нет.

Забрали их.

Кто?

Матушка, которая вздыхает, мнет платок и признается:

— Я отдала в приют для бедных.

— Зачем?

— А что еще с ними было делать? — Ее удивление притворно, и запах лжи отдает треклятыми азалиями…

Ничего не осталось.

…и месяц на водах, где сам воздух обладает особой целительной силой, проходит мимо Кейрена.

Управлению серый цвет идет.

И кабинет почти уютен, разве что Кейрен всякий раз открывает окна нараспашку, пусть от близости реки тянет рыбой… рыбу продают здесь же, с деревянного лотка. Одноногий старик разделывает ее по желанию покупателей. Взмах короткого ножа с широким клинком, и рыбья голова катится в корзину, туда же падают осклизлые потроха…

— Ты меня не слушаешь. — Тормир Большой Молот говорил как-то очень уж мягко, с укором, и эта странность ненадолго вырвала Кейрена из привычного его спокойного состояния.

Он повернулся к дяде.

А тот, вдруг закашлявшись, пусть прежде на здоровье не жаловался, встал.

— Делами займись.

…дела.

Серые папки. Серые же листы, словно из пепла склеенные. Серые буквы… и серые люди, за буквами скрытые. Мелкие воры, мошенники… ничего серьезного не поручают, но Кейрену впервые все равно. Воры так воры…

…его равнодушие людей пугает.

Странно.

…Кейрена представили к награде. Вручили орден и ленту. Матушка радовалась. Отец хмурился, и чем дальше, тем сильней. Наверное, Кейрен вновь сделал что-то не так.