Черный принц - Демина Карина - Страница 50

Что ей делать?

Бежать. Это — единственный шанс, но не стоит обманываться, ей не позволят выйти из дома… пока не позволят.

Думай, Таннис. Налей себе воды. Графин высокий и с широким горлом, рукоять его липкая от грязи, и вода пахнет илом. Как бы не отравиться… и смешно, всего-то год прошел, а она уже воду пить брезгует, раньше вон из подземного колодца хлебала и ничего.

Стакан протереть платком. Паутину смахнуть. И открыть массивный тяжелый шкаф. Меха. Паутина. Пыль…

— Осторожно, деточка, — раздался сладкий голос, — не стоит их трогать. Потом не отмоешься. Давно пора было выбросить, но Ульне против. Она так неистово держится за прошлое, что это просто-напросто ненормально. Но разве мне говорить о ненормальности?

Женщина в розовом платье засмеялась.

— Кто вы?

— Марта, деточка, просто Марта…

— Таннис.

Она видела эту старуху в театре. Крупная, пышная и из-за платья выглядит еще пышнее. Лицо ее мягкое, сдобное, с корочкой румянца на щеках, дрожжеватой непропеченной кожей и изюминами глаз. Из-под соломенной шляпки выбиваются седые локоны, завитые по последней моде. А широкий атласный бант почти скрыт двумя подбородками дамы.

Шея ее коротка.

Грудь — обильна и выглядывает из чересчур низкого, почти непристойного выреза. Старуха щедро присыпала грудь пудрой, и та сбилась, скаталась, обрисовав морщины.

В руках она держала ридикюль грязно-розового цвета, раздувшийся, напомнивший дохлую рыбину. И вышивка поблескивала чешуей.

— Идем, деточка. Скоро подадут обед. — Она ступала грузно, и широкие юбки колыхались. — Не следует его злить…

Сумасшедшая.

Одна из…

Во главе стола восседала некоронованная королева. Худая, изможденная женщина, чей взгляд скользнул мимо Таннис, задержавшись на Марте.

Мертвый?

Пожалуй. И лицо это застыло, потемнело от времени. Вырядилась она в белое платье, отделанное пожелтевшим кружевом. На редких волосах удерживались венок из флердоранжа и серая, запыленная фата, которую Ульне мяла в пальцах. Их движения, неторопливые, размеренные, завораживали.

— Она горюет об исчезнувшем муже, — громким шепотом возвестила Марта. И приложила к напудренной щеке платок. — Он покинул ее сразу после свадьбы… такая трагедия.

В голосе не было ни капли сочувствия. Трагедия, как и все прочее в доме, изрядно постарела, покрылась пылью и трещинами.

Место по правую руку Ульне занял Освальд. Таннис он приветствовал кивком, но и только. Напротив него устроилась некрасивая женщина в черном наряде.

— Наша супруга. — Марта держала Таннис за руку липкими, жадными пальцами. — Она в трауре.

— Марта, — окликнул Освальд.

А женщина в черном судорожно всхлипнула, поднялась, и четки, которые она сжимала, задребезжали. А может, не четки, но серебряные тарелки… или канделябры… или стеклышки в уродливых окнах Шеффолк-холла.

— Да, Освальд? — Старушка съежилась, она смотрела на него, не способная скрыть ужас. — Я опять что-то не то сказала, да? Прости… ты же знаешь, я никогда не умела думать о том, о чем говорю… у нас траур… наш дорогой отец умер…

— Марта!

— Он ведь и вправду умер! — торопливо произнесла Марта и вытащила из ридикюля помятое печенье. Она бережно собрала прилипшие к нему пылинки, скатала и вытерла о платье. — Такая скоропостижная кончина… возраст, не иначе как возраст… нам всем так жаль, так жаль…

— Возраст, — глухо повторила женщина в черном, занимая свое место. Она держала спину прямо, а подбородок задирала так высоко, что шея ее изгибалась, а башня из темных волос опасно кренилась. — Бедный папа… я молюсь за его душу.

— Мы все молимся, — пробормотала Марта, отчаянно пережевывая печенье.

— Дорогой, — женщина отвернулась, — ей обязательно присутствовать за столом?

— Марте?

— Нет.

— Обязательно. Мы ведь говорили об этом. — Тон Освальда был мягким, но женщина отступила, она задрала подбородок еще сильней, и кожа на шее опасно натянулась.

Белая какая…

— Мы все — одна семья, — мягко заметил Освальд.

— Конечно, конечно… — Марта захихикала, роняя изо рта коричневые крошки. — Одна семья… как еще?

Таннис закрыла глаза, пытаясь отрешиться от дурноты.

Сон.

Безумный извращенный сон, рожденный страхами. Сейчас Таннис откроет глаза и обнаружит себя лежащей в постели.

Открыла.

Ничего не изменилось, разве что свечей поубавилось, но их все равно было чересчур много, и свет заставлял Освальда болезненно кривиться.

— Не волнуйся, дорогая, — сказала Марта, вытирая губы ладонью. — Ты привыкнешь. А хочешь, я тебе шарфик свяжу?

ГЛАВА 17

Старик обретался у самой реки. Черный, какой-то осклизлый с виду домишко почти съехал в воду. Он опирался на врытые в землю столбы, которые покрывал толстый слой ила и грязи. И, несмотря на холод, грязь эта продолжала гнить.

А может, и не грязь, но хозяин дома.

Он сидел на крыльце, широко расставив ноги, и полотняные штаны натягивались на коленях, а штанины задирались. Обмотанные тряпьем ступни гляделись непомерно большими.

Кейрен прижимал к носу платок, кляня себя за то, что не подумал о заглушках. И вообще, ведомый смутным предчувствием, полез сюда.

— От ить… смердит, — сказал старик, выбивая трубку о ладонь. На левой его руке сохранились два пальца и те слиплись, словно срослись.

Старик сунул руку в подмышку и поскребся.

— Блохи житья не дають. А ишшо ты приперся, господин начальник.

Зубов у него почти не осталось. И из распухших десен торчали гнилые пеньки.

— Помереть спокойно немашеки.

— Успеешь помереть.

Кейрен злился на него, на себя за невозможность отрешиться от безумной идеи, на сам этот пологий грязный берег, бессонную ночь… и дом, где матушка затеяла очередной ужин в изящных декорациях. Ему надлежало быть. А он, поняв, что все-таки сорвется, сбежал. И за побег было стыдно.

Чай, не дитя.

— Так чегой надо? — Старик сунул палец в рот и почесал десну, скривился. — Я завязамши.

Старый вор вызывал и жалость, и отвращение.

— Знаешь его? — Кейрен достал дагеротип, который носил с собой, в приступе иррациональной паранойи более не доверяя ни своему кабинету, ни начальству.

И этому гнилому человеку, по странной прихоти судьбы еще живому, он тоже не верил и в руки взять не дал, но подвинул ногой лампу и, присев, раскрыл дагеротип.

— Неа, — отозвался, кинув блеклым глазом, вор. — Не знамши.

Потом, не вынимая пальца изо рта, с деланым удивлением добавил:

— Так мертвяк же, прости господи. Или от вас ужо на том свете спасу немашеки?

Глупая надежда.

Список имен, те, кто сидел в тот год и тот месяц, те, кому удалось выбраться из Ньютома, уйти и от виселицы, и от тюремной баржи. Их оказалось всего пятеро, и Кейрен в который раз ужаснулся, до чего-коротка, хрупка человеческая жизнь.

…и Таннис…

…ее дилижанс завтра пересечет Перевал. Райдо встретит. Он обещал, и… девочке понадобится помощь, а Кейрену будет спокойней жить, зная, что с нею все хорошо.

— Он сидел в одно время с тобой, — повторил Кейрен, не убирая дагеротип. — И мне нужно знать имя.

— А бумажками пошуршать? — Вор сделал характерный жест. И Кейрен, мысленно прокляв себя за недогадливость, вытащил бумажник.

— Десятки хватит?

Купюра исчезла в грязном рукаве.

— От благодарствую, господине. — Вор поклонился, но поклон получился кривым, однобоким. Издевательским. — А то нищенствуем мы… ручки-то ужо не те. И по делу не пойдешь… а энтот и вправду сидел.

Кейрен напрягся.

Врет?

Говорит то, что от него желают услышать, отрабатывая подачку?

— Не зыркай, Макар — честный вор. Впустую метелить не станет. Сидемши он. Но не со мною… особый человечишко… из черных.

— Из каких?

— Черных, — повторил вор и потер щеки, покрытые длинной седой щетиной. Она росла неравномерно, и на щеках его появлялись проплешины. — Это… которых в бумажках-то нету…