Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов - Дик Филип Киндред - Страница 91

О том, чтобы идти на радиостанцию, не было и речи. Когда же синяк и опухоль пройдут? Через два дня? Через три? Вдобавок упорная, беспрерывная ночная любовная схватка напрочь обессилила ее. Когда–то в школьные годы она с двумя подругами отправилась в поход на вершину горы Тамалпайс. Тогда она очень устала, но сейчас устала больше. Это было полное, окончательное изнеможение.

Она поставила варить кофе и закурила. Когда кофе был готов, ей стало лучше. Она съела немного домашнего сыра с сухариком, выпила кофе и помыла посуду. Стоя босиком, в халате у раковины, она проглотила две таблетки аспирина, чтобы заглушить головную боль. И вернулась в спальню.

Арт все спал, выпростав руку, раскрыв ладонь пальцами вниз. Рядом в куче на стуле лежала его и ее одежда. Вид у него был совсем не усталый. Да, об этом она и говорила, об этой жизненной силе.

Ну вот, подумала она. Вот я ее и заполучила. Лежит теперь, спит вот в моей постели.

Взяв кое–что из кучи, она стала одеваться. Но сил никаких не осталось. Часы показывали восемь тридцать. Она прошла в гостиную и позвонила на радиостанцию.

— Алло, — сказала она. — Это Патриция.

— Что случилось, Патриция? — спросил Тед Хейнз.

— Можно я не выйду сегодня? — У нее был такой хриплый голос, что не нужно было притворяться. — У меня, кажется, грипп. Можно? В этом году я еще ни одного дня не пропустила.

Хейнз надиктовал ей целый список лекарств, которые нужно купить, велел, пока не поправится, соблюдать постельный режим, пожелал выздоровления и повесил трубку.

Соблюдать постельный режим. Забавно. В самом деле смешно.

Вернувшись в спальню, она бросила халат к остальной одежде на стул и забралась под одеяло, под бок к спящему юноше.

В полумраке спальни, опершись локтями о подушку, она склонилась над ним лицом к лицу. Коснувшись его губами, она взяла его голову руками с двух сторон и приподняла, не отрывая от него взгляда. Потом подняла одеяло и опустилась на Арта. Ее тело покоилось на его груди, лице, бедрах, ногах. Какой он теплый. Слышно, как бьется его сердце — отдаваясь в ее груди, из самой глубины его существа, не спящее, неугомонное. Она слушала, как он дышит, припав ухом к его груди, да так и задремала.

Некоторое время спустя, когда в комнате стало уже совсем светло, ее разбудили его объятия. Он смотрел на нее и широко улыбался. Обхватив, он крепко держал ее, сдавливая те места, где болело, саднило сильнее всего.

— О, нет, — простонала она. — Мы больше не можем… Хватит.

— Конечно, — сказал он.

Она попробовала выскользнуть из его объятий, но он не отпускал ее.

— Ты должен был бы совсем вымотаться, — с восхищением сказала она. — Ты уже умереть должен был бы.

— Ты вставала? — спросил он. — Н–н–недавно — тебя не было.

— Я позавтракала.

— Глаз у тебя — жуть.

— Я не могу идти на работу. Я вообще не могу выйти в таком виде.

Разжав его пальцы, она села и приложила руку к лицу, ощупывая его у носа, у лба.

— Спадает?

— Немного.

— Что мне делать?

— Ждать, — сказал он. — Тебе что, н–н–никогда глаз не подбивали?

— Никогда.

Она снова легла, подтянув колени, чтобы он не приставал к ней.

— Оставь меня в покое, — попросила она.

Приподнятое им одеяло царапнуло ей щеку — он укрывал ее. От этого ей стало лучше.

— Спасибо, — поблагодарила она.

— Ты все равно хорошо выглядишь, — сказал он. — Даже с синяком.

— Помнишь, когда мы поднялись на Твин–Пикс… Ты сказал, что любишь меня.

— Ну да, — подтвердил он.

— Это правда?

— Ну да, — сказал он, — конечно, люблю.

— Тогда как же ты мог ударить меня? — Она подвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. — Разве можно так с тем, кого любишь? Арт, никогда больше так не делай. Обещай мне.

— Ты хотела уйти.

— Я хотела выйти. Уходить я не собиралась.

— А что я д–д–должен был делать, просто стоять?

— И нож этот… Где ты его взял? У своего дружка этого гадкого? Арт, не нужно со всем этим связываться. Ты сам разве не понимаешь?

— У меня в первый раз такое, — пробормотал он.

— Выброси эту чертову штуковину.

— Хорошо, — согласился он.

— Обещаешь? Если ты хочешь встречаться со мной, забудь все это. Сам ведь понимаешь, Арт.

Он ничего не сказал.

Лежа рядом с ним, она ждала ответа. Но он все молчал. Тогда она протянула руку и положила ее ему на грудь. А ведь все не так уж и плохо. Жаловаться не на что. Так она лежала в постели, время шло, проходили часы. Солнце поднялось высоко, согрело и ярко осветило комнату. Стало душно.

— Слушай, я есть хочу, — сказал Арт. — Сколько можно валяться? Давай вставать.

— Арт, когда еще можно будет вот так полежать! — ответила она.

Он беспокойно заерзал в постели.

— Уже, наверно, двенадцать.

— Да, — сказала она. — Полдвенадцатого.

Она перевернулась, легла рядом с ним. Потом подложила под него руку, и он теперь всем своим весом опирался на ее запястье и локоть. Она прильнула к нему сверху, но только головой и плечами. Рукой она отстранила его.

— Нет, — сказала она. — Я хочу просто смотреть на тебя.

Ему это, похоже, было неприятно — он не хотел, чтобы на него смотрели, и смутился.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю, здесь так светло.

— Светло? — Она приподнялась. — А, тебе не нравится, что я на тебя смотрю. Да?

— Я просто не понимаю, как это можно — вот так валяться и ничего не делать.

Но она так и сидела: на пятках, подняв голые коленки, положив ладони на бедра. Он пришел в еще большее смятение.

— В этом нет ничего плохого, — успокаивала она его. — Ты что, стыдишься меня? Или себя?

Она сбросила с него одеяло. Оно упало на пол, оставив их обнаженными.

— У тебя прекрасное тело. Ты можешь гордиться им.

Он встал, нашел свои вещи и оделся. А она так и не отводила от него взгляда.

— Давай поедим, — предложил он.

— Мне хочется просто лежать, — сказала она, оставаясь в постели.

— Ну, хватит, — угрюмо проговорил он.

— Полежи со мной, — попросила она. Раскинувшись на кровати, она подняла руку и потянулась к нему. — А я думала, ты ненасытный.

Неловкость, которую он чувствовал, показалась ей забавно–нелепой.

— Надо же, теперь, когда я вот так лежу, тебе не хочется. Или, по–твоему, для этого годится только ночь?

— Этим и положено заниматься только по ночам, — заявил он.

— Почему это?

— Потому что ночью темно, — объяснил он.

Она засмеялась. Причудливая застенчивость… Ходульная философия. Старая школа: маскировка… Ей на ум пришло слово «ханжество». Ночью он устроил с ней бой, пока не довел ее до изнеможения, до боли, а теперь, при свете солнца, бежит от нее.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Да, — сердито сказал он.

Он даже говорить об этом не может, подумала она. Вслух об этом — не положено. Боже мой! Нельзя говорить об этом с женщиной. Вот со шпаной своей можно — вероятно, они только и делают, что болтают об этом. Но я для него — как мать или учительница, мне такое слышать нельзя.

И еще она решила, что в каком–то смысле, хоть это и глупо, влюблена в него. Увлеклась им, увлеклась как подросток. В ней проснулась девчонка.

Но в то же время она не могла не презирать его. Что он мог сказать? Он молод, неопытен. Стоит вот, неуклюже переминается с ноги на ногу. Но какой красавец! В нем есть сила и какая–то природная чистота. Потому что он юн. Просто потому, что он так молод. Так мало еще успел, так мало знает.

— Как ты это себе представлял — в детстве? — спросила она. — Похоже на то, чего ты ожидал? Или тогда, в мечтах, все представлялось идеальным?..

Он что–то промычал.

— Ты слышал про эрогенные зоны? — поинтересовалась она.

На его лице отразились подозрение и ужас. Он не знал, о чем она говорит, но сами слова ему не понравились.

— Их, кажется, девять, — сообщила она. — У женщины. Вероятно, у разных женщин по–разному.