По ту сторону отражения - Джейн Анна - Страница 121

Кстати, время круиза эти двое потратили с умом: днем парень и девушка отсыпались или вели себя благочестиво, а ночами, ускользая вместе на пустующую верхнюю палубу, как два закоренелых романтика, рассматривали звезды. Обычно развязный Келла позволял себе гораздо большее, чем просто поцелуи и объятия, но с Нинкой все складывалось по-другому. Он сам был в шоке оттого, что не приставал к ней. А она даже забывала его дразнить – так ей нравилось сидеть у парня на коленях или лежать рядом с ним, устроив голову у него на плече или на животе. К тому же, наверное, не последнюю роль в этом выборе ночного времяпровождения сыграл тот факт, что ночами дядя Витя и пара его родственников-весельчаков изредка начинали шастать по всему теплоходу, в очередной раз потеряв Нинку или просто развлекаясь по нетрезвому делу, и девушке приходилось под покровом ночи пробираться в свою каюту. Каюта Келлы по требованию дяди Вити находилась далеко от Нинкиной, но ей там нравилось бывать. Она пару раз заставляла делать Келлу себе массаж, закрывшись в этой каюте, и становилась довольная-предовольная, когда ее парень вместо массажа, в котором он был совсем не спецом, начинал делать какие-нибудь глупости. Один раз он решил ее пощекотать, а Нинка, которая это дело ненавидела, в очередной раз показала свои зубки и сказала молодому человеку много новых или сильно видоизмененных матерных слов.

Журавль приказала себе не думать о том, что рыло – привороженный, а барабанщик старался не думать о том, что королева убивается вроде как по его другу. Он верил в то, что обаял Ниночку.

В общем, они веселились, как могли.

Правда однажды ребят и в каюте умудрился достать подозрительный дядя Витя: начал стучать синеволосому в «корабельный номер», чтобы «Ефим Александрович» ему открыл двери для «проведения важного мужского разговора». Он подозревал, что его средняя дочь проводит время с парнем, а потому гневался. И не зря. В это время Нинка, положив обе руки на шею Келле, говорила:

– Ты такой лох, синий, что мне даже страшно. Это вообще ненормально, чтобы мне долгое время нравились чужие прикосновения. Меня они обычно раздражают. И почему ты такой милый? Аж противно.

– Потому что ты – моя, – отвечал ей повзрослевшим голосом барабанщик. Он внимательно посмотрел на блондинку и вдруг во всю, как говорила Нинка, пасть, улыбнулся. – Слушай, королева, так ты что, д…

Очень интересующий его вопрос он так и не успел задать. Приперся Виктор Андреевич и начал требовать впустить его. Келла едва отмазался от визита папы своей девушки в каюту. Он боялся представить, что будет, если Журавль-старший прознает о том, что Ефим закрылся в одной каюте с его дочкой.

Кстати, новым сотовым телефоном Нина так и не удосужилась обзавестись – она отдыхала от него, изредка лишь пользуясь телефоном парня, которого теперь собственница Нинка тоже считала своим и даже целых два раза нечаянно назвала «Ефимом», а не рылом. Имя парня ей почему-то стало жутко нравиться, и хотя ударник «На краю» просил называть его Келлой, Ниночке хотелось повторять: «Ефим, Ефим, Ефимка». Особенно ему на ухо. Последняя вариация имени особенно нервировала барабанщика. Он начинал злиться. Потом кричать. А коварная блондинка ухитрялась так подгадать момент, чтобы подойти к нему и быстренько поцеловать. Тогда он тут же отвлекался на девушку и орать забывал, а Журавль радовалась и упивалась про себя властью над Келлой.

Проторчав несколько дней на теплоходе и выслушав по три десятка самых разнообразнейших гадостей от Эльзы Власовны, претенденты на наследство были приглашены ею в гости. В том числе и Нина с Келлой. Вернее, Келла с Ниной, потому что, по словам тетки, видеть она хотела бы только ее «юного друга».

Все Журавли собрались у их любимой родственницы. Нинка, сжимая в руках новенький и жутко дорогой мобильник – бледно-розовый сенсорный телефон, как и прочие, ждала «наследственного приговора» тетушки.

Сим-карту, которую она умудрилась разодрать за некоторое время до прибытия в английский особняк, восстановили в ближайшем салоне сотовой связи, где блондинка и ее синеволосый покупали новый телефон.

– Через час, максимум через два ваша сим-карта вновь заработает, – вежливо сказал девушка в салоне. Нинке показалось, что работница сотовой связи заигрывает с Келлой. Ударник, по своему обычаю, стоял в бандане и ярко-синих, спортивных солнцезащитных очках, под стать волосам, забранным под головной убор. Парень не любил, когда его узнавали на улице. Особенно если рядом была Журавлик.

– Спасибо, дорогая, – проворковала Нинка в ответ. – Кстати, у вас что-то с лицом.

– Что? Грязь где-то? – испугалась продавщица.

– Нет, оно перекошено, – прошипела Ниночка, не переставая улыбаться.

– Что?! – возопила девушка.

– Не смотри так на моего парня, – улыбнулась во все зубы Ниночка, – он не для тебя. – И, ухватив Келлу за руку, потащила его из салона.

– Но я не смотрю! – покраснела продавщица. На самом деле молодой человек со спортивной фигурой ей понравился, а вот красавица-блондинка – совсем нет.

– Опять ревнуешь? – самодовольно спросил Келла, когда они вышли на улицу.

– Нет, ставлю на место нахалку, – не менее самодовольно отозвалась Ниночка. Парень притянул ее к себе, осторожно держа за талию. Поцеловал в губы.

– Я люблю, когда меня ревнуют, – сказал он.

– Ну и люби, чучело. Ладно, пошли быстрее, скоро у карги Эльзы вечер начнется, а у меня еще платье не готово.

– Я устал от твоих родственников! – простонал синеволосый.

– Заткнись, – по-доброму посоветовала девушка. – Сейчас мы пойдем искать мне платье.

– Тогда я буду находиться с тобой в примерочной.

– А ты этого очень хочешь, зайка? – Нина невинными глазками посмотрела на задорно улыбающегося Келлу.

– Да-а-а, – не почувствовал подвоха парень.

– Хотеть не вредно, придурок! – рявкнула она.

Уже через два часа они оказались в особняке пожилой дамы… Уставшему и порядком раздраженному Келле не было дела до какого-то там завещания. А Нинка волновалась.

– Я оставляю все свое имущество, в том числе этот дом, коллекцию картин французских импрессионистов, драгоценности, счет в банке и многое другое, – Журавли замерли в ожидании, – своей внучатой племяннице Нине.

Все обреченно вздохнули и волком уставились на белокурую девушку, она же, напротив, раздвинула губы в самой своей искренней улыбке. Ударник «На краю», сидящий в самом конце огромной гостиной в английском стиле, зевнул – Журавли порядком его раздражали. Он бы из-за наследства точно не стал бы три дня куковать на теплоходе, выслушивая колкости и язвительные замечания в свой адрес без права хотя бы огрызнуться. Унижаться он не мог. А то, как хорошо и дружелюбно пожилая матрона общалась с ним, Келлой, парня удивляло и забавляло. Когда же Эльза Власовна узнала, что синеволосый – музыкант, и ко всему прочему еще и потомок великой фамилии, старуха едва ли не облобызала его, заявив, что среди прочего сброда на теплоходе около нее находится единственный порядочный человек с не менее порядочными и благородными предками. Пожилая дама долго расспрашивала Ефима Александровича о родственниках и предках, а тот почему-то рассказывал ей то, что сам слышал от родителей, хотя вообще-то над славным прошлым своей фамилии никогда не задумывался.

– Нина получает все мое движимое и недвижимое имущество, – продолжала зловеще-торжественным тоном Эльза Власовна, – при условии, что выйдет замуж за моего юного друга Келлу.

Чем Эльза еще нравилась парню, так это тем, что она не называла его настоящим именем – он всего лишь раз попросил продолжать звать его Келлой, а не Ефимом (Ниночка всем растрепала его настоящее имя), и пожилая женщина уважила его просьбу. Нинкин же отец-идиот то и дело повторял: «Ефим Александрович» – и даже шутливо называл на «вы».

– Что? – первым возмутился Виктор Андреевич. – Что это значит, тетя? Какое замуж? Вы что?!

Только после его слов до парня дошло об оглашенном условии хозяйки дома. Он поморщился – что за глупые шутки? Какое еще наследство, и при чем здесь какая-то женитьба? Ближайшие лет пятнадцать Келла не собирался обзаводиться семьей. Его холостая жизнь ему нравилась безмерно.