По ту сторону отражения - Джейн Анна - Страница 130

Я слушала его и едва только сдерживала себя, чтобы не зареветь белугой.

– Папа, – вкрадчиво произнесла я, – что же ты мне не сказал, что Антон и Кей – одно и то же лицо? Что же ты молчал?

– А нужно было говорить очевидные факты? – посмотрел на меня родитель взглядом невинной бабочки.

– Вообще-то да! – заорала я, понимая, что вообще-то кричать на родителей некрасиво, но эмоции хлынули из меня, как водичка из фонтана.

– Эээ, Катенька, чего ты такая злая? – пробормотал художник. – Я думал, ты уже знаешь. Ведь вы же пара! Должны все друг о друге знать.

– Я не знала! – выкрикнула я. Подумать только, родной отец мне ничего не сказал! Обалдеть можно. – Не знала я. Томас, а тебе не показалось странным, что на сцене он один и зовется Кеем, а в жизни другой и зовется Антоном?

– Посмотри на меня, дочка, – все с той же улыбкой сказал мне родитель, – и скажи, может ли столь незначительный факт показаться МНЕ странным? И вообще, все знают, что сценический образ отличается от того, каков на самом деле артист. Пора бы уже знать подноготную сцены, Катюша! Ведь вокруг меня вращается столько творческих людей. Я думал, ты в мире искусства – как рыба в воде.

– Маразм, вокруг меня крепчает маразм, – пробормотала я.

– К тому же Антон очень просил называть его только Антоном и никак иначе. И не упоминать при людях, что он музыкант – ему от этого некомфортно, – продолжал защищаться Томас. – Ну почему ты до сих пор такая злая?

– Уже ничего, – взяла я себя в руки. Вот же собака этот Тропинин! Весь в свою мамочку.

– Если ты узнала это сейчас, значит, это так и должно было произойти, – убежденно отозвался папа. – Поэтому ты должна просто улыбнуться и порадоваться, что тебя любит такой яркий и популярный молодой человек, как Антон. А он хорош в музыке, хорош. Экспрессивен и псевдомрачен. Вот, допустим, песня про маньяка – сколько эмоций и затаенной радости!

– Чего? Какой радости? Он же убийца, – удивленно произнесла я.

– Не обращай внимания на оболочку. Содержание, – поднял палец, измазанный какой-то стойкой краской, Томас, – вот что является ядром истины.

Поговорив с Томасом, которому каким-то невероятным образом удалось меня успокоить, я притащилась в свою комнату и рухнула на кровать лицом вниз. Телефон так и не показал мне новых сообщения или звонков. Кейтон так меня и не хватился, и это невероятно бесило.

Подсознательно я ждала хоть какой-то реакции Кея – телефонных звонков, сообщений, может быть, даже того, чтобы он, увидев не меня, а Алину, бросился бы вон из пиццерии, чтобы найти меня или бежать ко мне домой. Да, около дома я его ждала более всего, но он так и не пришел.

Но ничего из того, на что я надеялась, не случилось. Кей вытащился с Алиной на улицу, покричал на нее немного (признаюсь, это согрело мне душу), усадил ее в машину и поехал прочь, нарушив пару-другую правил, словно они были установлены для простых смертных, а не для него, Царственного Парня.

Всю дорогу множество назойливых вопросов «почему» вертелось в моей голове. Они и сейчас вертятся. Почему Кей молчит? Почему он уехал с Алиной? Почему он вообще так поступил? Почему во мне нет чувства удовлетворенности местью, а в груди сидит новое неприятное чувство – такое противное, как будто бы по сердцу медленно проводят острыми когтями три десятка кошек?

Лучше бы ты традиционно спросила: «Почему я дура? Почему я не могу нормально отомстить? Почему я влюбилась в козла?»

Красивого и иногда такого нежного… козла?

Почти всю ночь я не могла заснуть. Все те же мысли, толкаясь и шипя друг на друга, торопились заполнить мое сознание, но мне мешали и внешние раздражители: Томас и его гости, которые надумали приобщиться к фольклору и горластым хором распевали всенародно любимые песни.

– Ой, цветет калина в поле у ручья, парня молодого полюбила я, парня молодого на свою беду… – заливисто и вполне стройно пели они, а слова текста совпадали удивительным образом с моим ходом мыслей.

О, да, я полюбила этого… я уже не могу подобрать нужных метафор и эпитетов, чтобы выразить свое презрение к Кейтону. В общем, на беду полюбила этого Главного Бабника-кукловода Земли. Вот, уже на гиперболы перехожу.

– …слов я не найду.

Действительно – не могу найти нужных слов, чтобы описать поступок чудовища Кейтона. Почему он тогда, на квартире у себя, не смог признаться мне в обмане, зачем плел чушь, показывал фото брата? Я не смогла его тогда поцеловать, словно бы мое тело или душа чувствовали неправду, а разум еще нет.

Хор под управлением Томаса продолжал, как по заказу:

– Черный ворон, черный ворон, что ж ты вьешься надо мной, ты добычи не дождешься…

Вот кто из них черный ворон, так это Арин. Длинноволосый предатель. Они с Кеем два сапога пара – жалкие вороны, с ударением на второй слог. Интриганы. Кстати, помнится, почтенная матушка Антоши говорила, что у Лескова была какая-то девушка, которую увезли от Арина куда подальше ее родители, узнав, что она, говоря современным сленгом, залетела. Надо же, даже странно, что не от придурка беловолосого.

Я перевернулась на другой бок, а хор за стенкой грянул:

– Во ку… во кузнице, во кузнице, во кузнице молодые кузнецы, во кузнице молодые кузнецы Они, они куют, они, они куют, они куют приговаривают, красных девок привораживают…

А вот это точно про группу «На краю». Осталось только заменить слово «куют» на «поют». А девок, то есть девушек, эти пятеро дегенератов точно привораживают собой и своей музыкой, приворотчики хреновы. Они все стадо безмозглых троллей, кроме Филиппа, он – единственный адекватный человек среди них. Единственный мужчина среди музыкально подкованных свинтусов.

– А давайте про войну? – предложил Краб и тоненьким голоском затянул:

– Вставай страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой…

Ну, просто не песня военных печальных лет, а пособие к действию против Алины. Вот она точно – темная фашистская сила. Орда неразумия и самолюбия. Интересно, когда они с Кейтоном были парой, кто из них побеждал в Состязании Высокомерности? Алина – фашистка, да.

Которую надо истребить! Срочно придумываем план «Истребление Алины. Барбаросса 2», дорогая.

Ее истребишь, этакую чертовку. Пусть даже я и Кейтон уже никогда и нигде не встретимся, кроме как на страницах музыкальных журналов, афиш или растяжек, я не хочу, чтобы наглый блондин достался Алине. Да я отдам возможность вновь обзавестись бабочками, лишь бы паучиха Лескова оставила его в покое и перекинулась, скажем, на Келлу. Кстати, когда я и Арин уезжали вместе на машине в тот дурацкий день, когда мы с ним впервые встретились, он сказал, что Алину привез Келла. И я думала, что синеволосый – сволочь.

– Это очень печально! – расстроено воскликнул Даниэль в глубине квартиры, вдоволь наслушавшись «Священной войны». – Хочу позитива! И детских воспоминаний.

– Будет тебе позитив, – хохотнул кто-то не совсем трезвый. – Белые розы, белые розы, беззащитны шипы, что же вам сделал снег и морозы, лед витрин голубых, – басом заорал незнакомый голос уже совсем не фольклорную, но всем известную песенку, а мне сразу же вспомнился Антоша, как будто бы и не был этот ласковый и милый мальчик вторым Я Кея (или первым?).

– Белые розы, белые розы, – подхватили еще пара человек под негодующий вопль Томаса, не желающего слушать «русскую попсу образца прошлого века», как он неоднократно говорил.

Чтобы не слышать ора, я перевернулась на живот и закрыла голову подушкой.

– Достали, – простонала рядом со мной Нелли, повторяя мой маневр. – Что за родитель у нас такой?

Песню про розы прервал неожиданный звонок в дверь. Это Семеновна пришла разбираться с нарушителями спокойствия, а вместе с ней в качестве поддержки прибыли соседи с нижнего этажа.

– Немедленно прекратите! – нестройным хором вопили они на все лады, как только Томас открыл дверь, после целого шквала дверных звонков, подкрепленных стуком – видимо, ножным.