Дочь палача и король нищих - Пётч Оливер - Страница 28

– Сам жри свои подачки! – крикнула женщина. – Я хочу выйти отсюда! Слышишь ты меня? ВЫЙТИ!

Глаз смотрел на нее, не мигая.

– ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Молчание и холодный взгляд.

– Дьявол! Гори в аду!

Катарина бросилась к двери и ткнула указательным пальцем в отверстие, но глаз уже исчез. Тогда она врезала по двери ногой, заколотила по ней руками и кричала, как ей никогда в жизни кричать еще не доводилось.

– Скотина! Дьявол! ДЬЯВОЛ!

Вдруг Катарина почувствовала у себя за спиной чье-то присутствие. Она развернулась и успела заметить, как по полу скользнула чья-то тень. Отбрасывал ее горбатый мужчина с хвостом и рогами. Женщина зажала рот кулаком и куснула с такой силой, что по бледной коже побежал тонкий ручеек крови.

«Я начинаю сходить с ума…»

Крик ее постепенно перешел в плач, и в итоге она сползла вдоль стены и легла на пол рядом с выброшенным подносом. Запах свежего хлеба соблазнительно щекотал ноздри. Катарина вдруг почувствовала, насколько была голодна.

Пленница схватила еще теплую буханку. Торопливо выковыряла белый мякиш и принялась заталкивать его в рот. Быть может, с голодом уйдут и видения.

Жадно поедая хлеб, Катарина и не заметила, что в отверстие снова заглянул глаз. Холодный и бесчувственный.

– Я тебя уже заждался, – проворчал Куизль, поднимаясь с пола, и, сгорбившись, протянул гостю руку. Потолок был такой низкий, что палач в очередной раз ударился головой. В распахнутую дверь лился тусклый утренний свет. – Жаль только, что познакомиться довелось таким вот образом.

Палач Регенсбурга словно тисками сжал руку Куизля. Жесткая в ороговевших мозолях ладонь, казалось, покрыта была дубовой корой. В пальцах у Куизля что-то хрустнуло, но он стерпел.

– Пути Господни неисповедимы, дорогой брат, – проворчал его собеседник.

По устоявшемуся среди палачей обычаю он обращался к подобному себе, как к родственнику. Хотя таковыми палачи и были в нескольких поколениях.

Палач Регенсбурга отступил в сторону и позволил Куизлю, насколько хватало цепи, выйти в темный коридор.

Филипп Тойбер был на порядок ниже палача из Шонгау, зато заметно шире. Телосложением он напоминал Куизлю винную бочку, в которую закрутили слишком уж мелкую голову. Казалось, палач весь состоял из одних только сухих мускулов, шею же милостивый Господь при создании Тойбера просто пропустил и дополнительный материал пустил на руки и ноги. Лицо у него было круглым и мясистым, обросшим ярко-рыжей бородой и такими же локонами, из-под которых сверкали необыкновенно веселые глаза и бесчисленные веснушки. Палачу Регенсбурга было около сорока лет, но внешность заметно его старила.

– В следующий раз, когда будешь в Регенсбурге, предупреди заранее, – проворчал Тойбер. – Я тогда тюфяк дома застелю, а Каролина моя мяса копченого приготовит.

Куизль усмехнулся.

– Было б получше здешней жратвы.

– Ты мою Каролину не знаешь, – Тойбер обнажил ряд желто-черных зубов, и Куизль распознал его оскал как улыбку.

На какое-то время оба замолчали. Затем Тойбер помассировал пальцы и нарушил тишину:

– Дело дрянь, братец. Расследование уже закончено, совет сегодня же хочет устроить тебе процесс. Если сразу не сознаешься, они отправят тебя ко мне в камеру пыток. Сам знаешь, что за этим последует…

Снова оба замолчали, лишь слышно было, как мухи жужжали над отхожим ведром.

– Зачем ты пришел? – спросил наконец Якоб.

– Просто хотел посмотреть на тебя, – ответил палач Регенсбурга. – Причем до того, как зажму тебе пальцы в тиски. Не каждый день приходится колесовать и четвертовать собрата по ремеслу… – Он посмотрел собеседнику прямо в глаза. – Староста говорит, ты собственную сестру и зятя прикончил. Это правда?

Куизль прокашлялся и сплюнул на пол.

– Ты сам-то веришь?

Тойбер оглядел Якоба, словно отыскивал под одеждой колдовские отметины и подозрительные родимые пятна.

– Скольких ты уже казнил, Куизль? – спросил он в итоге.

Палач из Шонгау пожал плечами.

– Да кто ж знает. Сотню. Может, две. Я их не считал никогда.

Тойбер одобрительно покивал.

– Тогда ты хотя бы понимаешь, о чем я говорю. Взгляни, – он обвел рукой свое округлое бородатое лицо. – Этими вот ушами я людей, визжавших, что они невиновны, слышал больше, чем в твоем Шонгау безмозглых крестьян живет. А глаза эти висельников повидали, сколько в Риме жирных святош наберется. Регенсбург – город немаленький, мне почти каждый месяц кого-нибудь калечить приходится. И со временем, Куизль…

Он вздохнул и стал разглядывать каракули на стене камеры.

– Со временем начинаешь чувствовать, кто виновен, а кто нет, – продолжил Тойбер. – Поверь мне, невиновных почти не бывает.

– Хватит болтать, как папа римский, – проворчал Якоб. – Меня не волнует, что ты думаешь и во что веришь. Все равно ты ничего не изменишь, если высокие господа уже все решили.

Тойбер кивнул.

– Ты прав. Но ведь это не дело – набрасывать кому-то петлю на шею, когда настоящий преступник разгуливает на свободе.

– Значит, ты считаешь, что я невиновен?

Палач Регенсбурга снова посмотрел в глаза своему коллеге.

– Этот город как огромное чудовище, – ответил он наконец. – Каждый день пожирает пару человек. И это не всегда скверные люди.

У Куизля возникло ощущение, что собеседник его о чем-то недоговаривал. Тойбер задумался, затем снова попытался улыбнуться.

– У меня к тебе предложение. Завтра во время процесса ты сознаешься в двойном убийстве и так хотя бы избавишься от пыток. Если тебя решат колесовать, то я первым ударом сломаю тебе шею, и ты ничего больше не почувствуешь. А если четвертуют, то есть у меня одно зелье – на небеса отправишься прежде, чем плечи из суставов вырвет. Что скажешь?

Якоб снова сплюнул на грязный пол.

– Я невиновен и признаваться не буду. А теперь ступай и принимайся за работу. Наверняка еще клещи начистить надо.

Тойбер тяжело вздохнул.

– Сколько гордости, Куизль… Поверь, когда ты заорешь, вся твоя гордость коту под хвост пойдет. Я такое уже не раз наблюдал.

– Да невиновен я, черт возьми! – прошептал Якоб. – Хоть ты трижды мне все кости переломай. Если веришь мне, то лучше помоги, а нет, так заткнись и проваливай.

Филипп покачал головой.

– Я не стану делать ничего такого, что может навредить моей семье.

– Чтоб тебя! – рявкнул Куизль. – Принеси мне кусок бумаги и чем писать можно – это все, что я прошу. Когда закончу, передай письмо моей дочери. Эта дрянь шатается где-то в Регенсбурге.

– Прощальное письмо, понимаю, – Тойбер кивнул. – Придется испросить разрешения у совета, но они не откажут. Где я смогу встретить твою дочь?

Куизль рассмеялся.

– Ты, вообще, кто? Городской палач или его ученик? Людей поспрашивай, да и сам гляди в оба, только тайком, черт возьми. Не хватало еще, чтобы ты под конец и мою Магдалену на эшафот приволок.

Тойбер поскреб рыжую бороду.

– Хорошо, Куизль, – ответил он наконец. – Я помогу тебе, потому что ты один из нас и потому что я не верю, что ты настолько уж туп, чтобы с ножом в руках попасться возле двух трупов. Но с завтрашнего дня придется мне тебя пытать.

– Это уже моя забота. – Якоб вернулся к себе в камеру и уселся на каменный пол. – Оставь меня теперь в покое, Тойбер. Мне надо поразмыслить.

Палач Регенсбурга начал неспешно закрывать дверь.

– Куизль, Куизль, – проговорил он и лукаво погрозил пальцем. – Я многих заключенных перед пытками повидал. Кто-то дрожал от страха, кто-то с ума сходил, кричал или умолял… Но нахальнее тебя еще не встречал никого. Не уверен, правда, что так оно и будет продолжаться.

Дверь с грохотом захлопнулась, и вокруг Якоба сгустился мрак.

Симон стоял под огромным буком. Ветер шелестел листьями, воздух полнился гудением насекомых и щебетом птиц. Лекарь вдыхал полной грудью и чувствовал единение с природой. Но к приятному шелесту примешался вдруг режущий звук. Гигантская пила рассекала волокна огромного бука, дерево начало заваливаться в сторону, и могучий ствол в любое мгновение мог похоронить под собой Симона. С оглушительным треском бук рухнул на землю. Лекарь закричал, открыл глаза и понял, что видел сон. И нависало над ним вовсе не ясное небо, а закоптелый потолок трактира «Кит». Вот только шум остался.