Дочь палача и король нищих - Пётч Оливер - Страница 37

«А с чего ты взял, что он тебя сейчас в ловушку не заведет?» – подумал Симон.

Туннель неожиданно уперся в тупик. С потолка до самого пола свисала веревочная лестница и терялась наверху в отвесном колодце. Натан вскарабкался по ней и сдвинул в сторону что-то черное и большое. Поднявшись вслед за ним на поверхность, Симон понял, что это была старая рыбачья лодка, спрятанная в кустах недалеко от берега.

Лекарь вдохнул ночную прохладу и огляделся по сторонам. Они стояли на вытянутом вдоль реки острове, поросшем травой. Справа, залитый лунным светом, тянулся Каменный мост, соединенный с островом насыпью. Неподалеку расположились склады и несколько высоких строений с установленными мельничными колесами. Мутная вода плескалась о лопасти, колеса лениво поскрипывали, и от их вращения внутри зданий что-то со скрежетом приходило в движение. Звук стоял такой, словно поблизости храпел громадный великан.

– Наши мельницы! – с благоговейным трепетом прошептал Натан. – Вслушайся. Это музыка будущего! У меня каждый раз дух захватывает, на что только не способен человек.

Он указал на скрипучие колеса, единым механизмом вспахивавшие вдоль берега водную гладь.

– Здесь и лесопилки есть, и бумагу катают, и войлок. И муку, разумеется, мелют. Вон, видишь строение с остроконечной крышей? Это самая большая мельница Регенсбурга! Там тебя ждут свободные. А я пока тут подожду.

Симон встревожился.

– А ты разве со мной не пойдешь?

Натан развел руками.

– Они ясно дали понять, что мне с тобой заходить нельзя. Таинственности напустить любят… Ну, честно говоря, я и сам знать не желаю, кто они такие. Забот не оберешься. Давай, иди уже, а то они и тебя в муку смелют.

Он подмигнул и спрятался в кустах неподалеку.

Лекарь огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. В конце концов он двинулся, минуя склады и кучи бревен, в сторону мельницы. В высоту она достигала не меньше десяти шагов; громадное колесо с плеском вздымало из реки свои лопасти. Лязг и скрежет внутри строения заглушал все прочие шумы.

С обратной стороны Симон отыскал открытую настежь дверь. Сквозь вытянутые окна внутрь падал блеклый лунный свет, выхватывая из тьмы мешки с мукой, изъеденные червями кадки и старые мельничные камни, сложенные стопками справа и слева от входа. Между мешками змеились и растворялись во тьме тесные проходы, у дальней стены вращался громадный жернов и издавал пронзительный скрежет. Симон выбрал самый широкий проход и ощупью двинулся по нему. Под ногами скрипела мучная пыль.

– Эй, есть тут кто? – крикнул Симон и в следующую секунду понял, насколько это было глупо. Кто его услышит в таком грохоте?

«А может, меня никто и не должен услышать?»

Шум вдруг прекратился, и наступившая тишина показалась едва ли не хуже прежнего скрипа и скрежета. Где-то во мраке на пол тихо посыпались зерна.

Симон замер и потянулся к кинжалу, висевшему на поясе.

– Кем бы вы ни были, выходите сейчас же! Мне эти прятки не по душе.

Он постарался придать голосу уверенности, но вместо окрика получился скорее сдавленный хрип.

В проходе справа загорелся вдруг огонек и стал быстро приближаться. Такие же огни загорелись теперь и слева, и впереди, и за спиной. Лекарь прищурился. Его окружали с десяток людей в бурых плащах и капюшонах с прорезями для глаз. Они подходили без всякой спешки, пока наконец не загнали Симона в тупик между сложенными мешками.

Симон огляделся, как загнанное животное. Его заманили в ловушку! Отсюда ему уже не сбежать.

Один из них отделился от группы, медленно подошел к Симону, встал напротив него и снял капюшон.

Лекарь инстинктивно занес руку с кинжалом. Только в последний момент ему стало ясно, что человек перед ним был вовсе не незнакомцем.

Люстры искрились огнями и играли по залу множеством бликов. Несколько музыкантов со свирелями, скрипками и арфой исполняли французские мелодии, и гости покачивались в такт музыке. Всюду слышались смех и французская речь. Гномьего роста мавр в тюрбане разносил угощения и неустанно наполнял бокалы прохладным белым вином.

Магдалена стояла прислонившись к стене между двумя фарфоровыми вазами высотой в собственный рост и наблюдала оттуда за сборищем. Одета она была в широкую юбку, тесный корсет с глубоким декольте и поверх него красный, отороченный мехом жакет. Обычно непослушные волосы теперь были убраны в подобие птичьего гнезда, ноги изнывали в слишком тесных туфлях. Если она решалась пройти к щедро накрытому столу за кусочком айвы или копченого угря, чувство возникало такое, будто она ступала по иглам. Дышать под всеми слоями одежды не представлялось возможным. И как только эти так называемые дамы носили такое каждый день!

Хотя чувствовала Магдалена себя крайне неуютно, на мужчин она произвела должное впечатление. Кто-нибудь из патрициев или послов то и дело поглядывал на нее, но Сильвио с самого начала дал понять, что эта прекрасная незнакомка находится под его личной опекой. Как только выпадала такая возможность, венецианец подходил к ней и говорил что-нибудь приятное.

Магдалена довольно быстро уяснила, что балом все это называлось только для видимости. Главным предметом вечера была политика: поэтому бо?льшую часть времени Сильвио занят был тем, что беседовал с остальными о торговых союзах, векселях и, что главное, о предстоящем Рейхстаге. Приглашенные патриции и дворянчики вились вокруг посла, как мотыльки вокруг фонаря. Хотя большинство из них возвышались над ним на целую голову, низенький венецианец в широких ренгравах, приталенном сюртуке и черном волнистом парике становился средоточием каждого разговора. Он буквально создавал вокруг себя ореол силы, и остальные ее жадно впитывали.

Немногие приглашенные женщины обходили Магдалену стороной и бросали на нее полные желчи взгляды. Для них она была всего лишь разряженной любовницей Сильвио, которую он, скорее всего, подобрал где-то на улице. Только присутствие венецианца защищало ее от язвительных насмешек. В чем женщинам, в общем-то, повезло – ведь при первом же неуместном замечании Магдалена, вероятно, расцарапала бы благородным дамам их раскрашенные личики.

Она вздохнула и уже в сотый раз глотнула из бокала, тонкого, словно лист бумаги. До сих пор ей так и не удалось выяснить ничего, что могло бы помочь отцу. Все более явственно Магдалена ощущала себя разукрашенной куклой, что стояла для красоты рядом с вазами. И о чем она только думала! Отец там помирал с голоду, а она лакомилась запеченными в меду куропатками… Пора было заканчивать этот маскарад.

В тот момент, когда дочь палача уже засобиралась к выходу, к стене возле нее привалился пожилой мужчина в пенсне и приподнял бокал. Почти лысый, в простом черном сюртуке и старомодном жабо, он выглядел среди всех этих пижонов совершенно неуместным. Из разговора с Сильвио Магдалена уже знала, что перед ней не кто иной, как казначей Регенсбурга. Во время беседы о поставках сладкого вин санто и венецианских равиоли звучали такие суммы, что у Магдалены дух захватывало. И тот самый человек, который только что просил новой ссуды в пять тысяч дукатов, теперь стоял рядом с ней и пытался разговорить.

– Вы успели уже отведать сладкого миндаля? Он восхитителен, – пожилой господин учтиво подлил ей вина из графина.

Магдалена робко улыбнулась.

– Если честно, то к сладкому я не очень. Вот жареного гуся отведала бы с удовольствием.

Казначей тихо рассмеялся.

– Сильвио Контарини уже открыл мне, что в вас сокрыт настоящий чёрт. Позвольте спросить, откуда вы родом?

– Из окрестностей Нюрнберга, – без запинки выдала Магдалена; этот город был первым, что пришел ей в голову. – Моя тетушка гардеробщица при курфюрстском ротмистре.

– Я и не знал, что у ротмистра есть своя гардеробщица.

– С недавних пор, – пояснила Магдалена и глазом не моргнув. – Его супруга вечно жаловалась, что он в постель в сапогах лез и вообще одевался хуже собственного конюха.