Дочь палача и король нищих - Пётч Оливер - Страница 49

Палач ничего не ответил. Он прошел к дальней стене, где стоял громадный шкаф высотой в человеческий рост, приоткрыл дверцу и вынул из потайного ящичка связку ржавых ключей. Поднял, словно святую реликвию, на вытянутой руке и тихонько позвенел.

– Ключи к камерам в ратуше, – проговорил он едва слышно. – Прежний староста Варфоломей Мархтхальтер, помилуй Господи его душу, много лет назад велел изготовить мне эту связку, потому что слишком был ленив и не желал таскаться со мной на каждый допрос. Мархтхальтер давно помер, и об этих ключах знаю, наверное, только я. А теперь и ты.

Каролина встала с сундука и взяла у Тойбера связку.

– Ты понимаешь, насколько это опасно? – прошипела она. – Остаются ведь еще стражники. Если на тебя падет хоть малейшее подозрение, то тебя повесят, а меня с детьми плетьми выгонят из города!

Палач обнял жену за плечи и неуклюже погладил по щеке.

– Мы всегда все делали сообща, – прошептал он. – И если ты против, я этого никогда сделать не посмею.

Надолго воцарилось молчание. Только слышался за дверью плач младшенького: видимо, искал маму.

– Дети в тебе души не чают, – сказала вдруг Каролина. – Если с тобой что-то случится, они тебе никогда не простят.

Тойбер осторожно убрал ей прядь со лба.

– И вряд ли они простят меня, если я окажусь бессовестным и трусливым ублюдком. – Он криво усмехнулся. – И ты? Сможешь и дальше такого любить?

Каролина чмокнула мужа в щеку.

– Помолчи, медведь ты глупый. Он и вправду невиновен?

Филипп кивнул.

– Да, не больше твоего.

Каролина прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Тогда уладь это поскорее. Чем быстрее все закончится, тем лучше. Пойду я к детям.

Она высвободилась из его объятий и шагнула к выходу. Филипп заметил, как по щекам ее скатилось несколько слез. Она быстро их смахнула – и в следующее мгновение уже бранила детей, которые, видимо, опустошали горшок с медом.

Палач как вкопанный стоял посреди чулана и сжимал связку ключей, так что ржавое кольцо едва не сминалось в его потных ладонях. Он любил жену и детей, но в этот раз должен был поступить так, как велела совесть.

Взгляд его снова скользнул по надписи на клинке.

«Господь всемогущий, не покидай меня».

Тойбер пробормотал речение, словно заклинание, затем снова подошел к шкафу, заставленному бесчисленными горшками, пучками трав и пахучими мешочками. Тщательно просмотрел списки ингредиентов: кое-что придется еще раздобыть, потом поговорить с нужными людьми. Без взяток тоже не обойтись, а следы он потом заметет. Понадобится день или два, а может, и больше, если что-то не получится сразу.

Оставалось только надеяться, что Куизль дотянет до того времени, когда все будет готово.

Глаз неотрывно смотрел на безжизненное женское тело. Катарина столько дней провела в этом подвале и вот уже несколько часов не шевелилась. Ее прерывистое поначалу дыхание становилось все слабее, и теперь грудь, похоже, не поднималась вообще. Под головой растеклась блестящая, как воск, лужа крови.

Эксперимент подошел к концу.

Глаз во всех подробностях проследил гибель Катарины Зоннляйтнер, дочери красильщика и проститутки. Промучившись ровно семь дней и четыре часа, она наконец разодрала на себе платье и расцарапала кожу до крови, а местами и до мяса. С интересом стала разглядывать черные пятна по всему телу, а потом попыталась отгрызть себе пальцы и несколько часов расхаживала из угла в угол, при этом ударяясь временами лбом в стены. Размахивала руками, словно пыталась разогнать невидимых призраков, кричала и выла, а в следующий миг уже задыхалась от смеха. Наконец волчком заметалась по камере, после чего со всей силы врезалась головой в стену и рухнула на пол.

В это мгновение глаз на секунду зажмурился.

Досадно, чего-то подобного следовало ожидать. Уже в пятый раз происходило что-нибудь непредвиденное. Слишком высокими были дозы. Один раз девушка вонзила себе вилку в грудь и истекла кровью, другая сумела сбежать и в итоге сорвалась с третьего этажа. К счастью, была ночь, и разбитое тело удалось незаметно убрать. Досадно, крайне досадно…

Наблюдатель отвернулся от камеры.

Что ж, в следующий раз надо будет смягчить стены; и еще немного уменьшить дозы. Не хватало только девушки.

К счастью, он уже придумал, где ее можно раздобыть. Странно, как он раньше о ней не подумал…

В последующие два дня Симон с Магдаленой наглядно убедились, насколько слаженно могут действовать якобы ни на что не годные нищие. Натан согласился отправить своих людей выслеживать Паулюса Меммингера, но с условием, что лекарь и дальше будет лечить в катакомбах больных и покалеченных.

Жилище Меммингера представляло собой внушительное строение, над которым высилась еще и башня с бойницами. Располагался дом в Банном переулке, застроенном дворцами патрициев. Нищие следили за домом, расхаживая по многолюдной улице или просто развалившись за какой-нибудь бесхозной повозкой, пока их не прогоняли стражники. Но на следующий день их сменял десяток других.

При этом, как заметила Магдалена, у каждого нищего в братстве была своя, отличная от других, профессия. Например, жалостники просили милостыню с закутанными в лохмотья детьми, а убогие ползали на коленях и представали перед прохожими калеками. Потешники притворялись сумасшедшими, святоши – обнищавшими паломниками, а блаженные изображали припадки, для чего набирали в рот мыло и пускали пену. Каждый исполнял отведенную ему роль, как настоящий лицедей, и радовался всякий раз, когда своим искусством зарабатывал очередную ржавую монетку. У некоторых до совершенства доведена была каждая мелочь: акцент странствующего паломника, особенно жалостливое выражение лица или раскрашенные ужасными цветами культи. Особенно преданные своему делу натирали запястья соком ломоноса, что вызывало ожоги с волдырями и, как следствие, большее сострадание.

Пока Симон возился с больными, Магдалена частенько прохаживалась по Банному переулку и наблюдала, как нищие обменивались тайными знаками или переговаривались на странном и непонятном для нее языке. Тарабарщина, на которой они говорили, состояла из помеси немецкого с еврейским, сдобренной непонятными словечками. До сих пор Магдалена лишь уяснила, что набрать ветра значило, скорее всего, «подкрепиться», разумцем звали дурака, а если речь заходила о слежке, то они поджучивали. Завидев Магдалену, нищие только кивали ей и снова принимались жалобить прохожих, которые, расплатившись милостыней за совершенные грехи, спешили дальше по своим делам.

Поначалу казалось, что вся эта слежка ни к чему не приведет. В первый день Меммингер не выказал ничего необычного. Он сходил с женой и взрослыми уже детьми в церковь, а в полдень отправился в купальню. Больше казначей из своего дворца не показывался. Но на второй день нищие стали сообщать, что домой к Меммингеру один за другим шли другие советники. В окна второго этажа было видно, как вельможи о чем-то оживленно спорили. Вероятно, не могли прийти к общему мнению в каком-то вопросе. Слов нищие разобрать не могли, но по яростной жестикуляции все было и так достаточно ясно.

Ближе к вечеру этого второго дня от казначея вышли последние из советников. На ходу они о чем-то перешептывались, однако ни одноногому Гансу, ни переодетому в нищего монаха Брату Паулюсу не удалось, к сожалению, подобраться достаточно близко, чтобы подслушать разговор. Вскоре над городом сгустилась ночь, и казалось уже, что больше ничего примечательного в ближайшее время не случится.

Но, когда перевалило за полночь, тяжелая, накрепко запертая дверь вдруг приоткрылась, и на улицу выскользнул не кто иной, как Паулюс Меммингер собственной персоной. Он закутался в плащ и надвинул на лицо шляпу, так что заспанные нищие узнали его с большим трудом.

Когда они наконец поняли, кто перед ними, то немедленно сообщили об этом Симону и Магдалене. Распоследний дурак понял бы, что казначей, если он крался по городу в столь поздний час да еще без охраны, явно что-то скрывал.