Дочь палача и король нищих - Пётч Оливер - Страница 62

– И куда мы пойдем? – задумчиво спросила Магдалена. – Не забывай, нас до сих пор за поджог разыскивают. Наверху нам и спрятаться негде.

Симон ухмыльнулся.

– Я знаю место, где стражники до нас не доберутся.

Магдалена вскинула брови.

– И какое же?

– В резиденции епископа, – торжествующе ответил молодой лекарь. – У меня даже приглашение есть.

Он вынул перепачканную записку, написанную отцом Губертом, и помахал ею перед носом Магдалены. Та и ответить ничего не успела, как Симон продолжил:

– Сегодня утром я познакомился с пивоваром епископа. Умный и начитанный монах. Я оставил ему тот порошок, чтобы он его изучил.

– Ты в своем уме? – Магдалена с трудом сдержалась, чтобы не повысить голоса. – Отдать единственное наше доказательство незнакомому монаху! Что же ты его просто по ветру не развеял? Не удивлюсь, если ты и про лабораторию этому епископскому слуге рассказал!

Симон примирительно поднял руку.

– Не беспокойся, он ничего не знает. Я уж молчу о том, что ты там этому пижону-послу выболтала. Ты доверилась своему венецианскому карлику, а я – толстяку-монаху. Идет?

– Вот только про Сильвио не будем?

– Сильвио, значит, – лекарь насмешливо улыбнулся. – Ну, хоть первые две буквы совпадают. Так, ладно… – Лицо его снова стало серьезным. – Думаю, отец Губерт не станет возражать, если мы у него остановимся. У епископа нас не скоро отыщут.

– И как ты хочешь…

С лестницы снова послышались шаги, и Магдалена резко замолчала. В проходе замерцал факел, и с некоторым запозданием они различили в сумеречном свете лицо Натана. Король нищих улыбался так широко, что передние зубы сверкали, словно королевские бриллианты.

– Вот вы где, голубчики, – прошелестел он.

Магдалена подумала уже, что Натан подслушал их разговор и теперь решил заставить их замолчать. Но тот лишь приветливо протянул к ним руку.

– Я вас повсюду разыскивал, – сказал он чуть укоризненно. – И начал уже беспокоиться, когда вы утром из собора не вернулись.

– Вздор. Мы-то из собора вышли, – с вызовом ответила Магдалена, чтобы скрыть первоначальный испуг. – Если кто и пропал, так это ты.

Натан склонил голову набок.

– Должно быть, это все проклятый туман. Как бы то ни было… – Он собрался уходить. – Наверху мальчишка с сильной лихорадкой и кашляет. Не мог бы господин лекарь его осмотреть?

Симон молча кивнул, и они вместе двинулись по стоптанной лестнице в верхние комнаты. Натан факелом подсвечивал им дорогу и перед каждым низким проходом, делано кланяясь, пропускал Магдалену вперед. Все, что прежде казалось ей странным и забавным, теперь стало вдруг притворным и раболепным.

– Брат Паулюс нашел на улице бесхозный бочонок коньяка, – проговорил Натан, ухмыляясь. – Просто стоял себе перед трактиром «Черный слон». И Паулюс в безграничном своем милосердии бочонок этот прихватил. Если поторопимся, то и вам глоточек перепадет.

Когда король нищих скрылся на мгновение за поворотом, Симон притянул к себе Магдалену.

– Это наш шанс! – шепнул он. – Когда все напьются, собираем вещи и уходим.

Из-за угла вдруг вынырнуло лицо Натана. По глазам его было видно, что он что-то заподозрил.

– Чего вы там шепчетесь? – проворчал он. – Уж не секретничать вздумали?

Магдалена невинно улыбнулась.

– Симон просто сказал, что сегодня ночью хочет остаться наедине со мной. И вправду хочешь знать подробности?

– Молодые влюбленные, – Натан театрально поднял взгляд к потолку. – Об одном только и думают. Но прежде вы мне обязательно расскажете, что произошло в соборе.

– Потом, все потом, – возразил Симон. – Сначала посмотрим мальчика.

Он взял Магдалену за руку, и они заспешили вместе по узким, обрушенным коридорам к просторному общему залу. Подземелья нищих вдруг перестали казаться такими уютными.

После стольких часов, проведенных во тьме, у Куизля возникло такое чувство, словно на него медленно опускался потолок. Комнатка была чуть больше тюремной камеры, и все равно ощущение было такое, будто грудь зажали клещами и постепенно сдавливали.

Якоб привык жить на воле, среди лесов. Еще ребенком он не мог долго высидеть в тесном пространстве. В солнечном свете и зелени мха, в пении птиц и шелесте деревьев он нуждался, как в воздухе. Кроме того, во мраке скрывались тени прошлого. Война снова протянула к нему длинные лапы…

Кровь, словно летний дождь, заливает поля. Крики раненых, отдаленный грохот пушечных залпов, едкий запах пороха… Немцы, хорваты, венгры, итальянцы, французы, испанцы слиты в одну многоголосую, клокочущую громадину. Впереди пикинеры с трехметровыми пиками, позади – мушкетеры и драгуны с саблями наперевес возвышаются верхом на конях над колышущейся массой.

Он – Якоб, сын палача. Человек с двуручником, в рюкзаке у него грамота мастера меча. Он – солдат на двойном жалованье, фельдфебель, их предводитель.

Он один из них.

Когда они встают лагерем перед каким-нибудь городом, местность вокруг превращается в одну гноящуюся рану. Деревни заброшены или сожжены, крестьяне убиты или попрятались по лесам и болотам. Иногда солдаты ловят какого-нибудь оборванца и вешают беднягу над костром вниз головой. Где скот? Выкладывай! Куда серебро спрятал? Где женщины? Говори! Они вставляют крестьянину трубку в горло и заливают в него навозную жижу, пока тот не захлебывается. Выкладывай! Говори! Сдохни, скотина! Они забирают, что могут, и напоследок поджигают хижину несчастного.

Как часто он наблюдал за этим издалека? Как часто солдаты возвращались в лагерь в забрызганных кровью мундирах, с безумным огнем в глазах? Он ни о чем не спрашивал. Всегда молчал, потому что это война. Потому что люди оголодали и истосковались по женщинам, а долгое ожидание выводило их из себя. Потому что он знал, что его уважают только за силу и отвагу. Потому что он не решается их наказывать… Потому что…

Потому что он боится?

Куизль не мог больше этого вынести, ему необходимо было отсюда выбраться. Он тяжело поднялся и привалился всем весом к бочке, что загораживала низкий проход. В плече, только вчера вправленном, пульсировала боль, раны на руках и ногах горели огнем. Снаружи бочку, видимо, требовалось просто откатить в сторону, но с этой стороны не оставалось ничего иного, кроме как изо всех сил толкать тяжеленный груз вперед. Палач уперся ногами в пол, налег на деревянное днище и прикусил губу, чтобы не закричать от боли.

Послышался тихий скрежет, между бочкой и стеной образовалась наконец щель, и внутрь ворвался тусклый сумеречный свет.

Палач снова налег на бочку; наконец щель стала достаточно широкой, чтобы в нее можно было пролезть. Оказавшись в кладовой, Куизль опустился на пол и тяжело вдохнул, комната вокруг него начала вращаться. Он закрыл глаза и подождал, пока не пройдет головокружение.

Перемещение бочки отняло много сил, которые палач накопил за последние часы. Но теперь он хотя бы мог стоять и ходить без посторонней помощи. Куизль поднялся и оглядел сырой подвал. Чадящий факел, что висел рядом с лестницей, едва разгонял мрак. Кроме бочек с вином, вдоль стены стояли и бочки с соленьями, с низкого потолка свисали копченые колбасы и окорока. В ящиках, присыпанные соломой, хранились засушенные вишни, луковицы и морщинистые яблоки прошлого урожая. Куизль взял одно и впился в него зубами.

Вкус был восхитительный.

Размалывая зубами сладкую мякоть, палач размышлял, как ему теперь быть. Снаружи, должно быть, стояла ночь. Он мог бы подняться по лестнице, выйти за дверь и раствориться во мраке. Хотя трудно было сказать, как далеко он сможет уйти. Если Доротея не ошиблась и Куизля действительно подозревали еще и во втором убийстве, его, вероятно, разыскивал каждый стражник. Ворота наверняка усиленно охраняли. Быть может, удастся сбежать по реке: летом течение было не таким сильным, как в весенние месяцы. А может, он перелезет через стену… Но бежать сразу палач все же не мог.