Дочь палача и король нищих - Пётч Оливер - Страница 82

– Откуда же я, по-вашему, в таких подробностях знаю о вашем плане?

Симон старался, чтобы голос его звучал как можно более убедительно. Слова полились из него ручьем:

– Сегодня ночью ваш вспыльчивый прислужник пробрался в резиденцию епископа. Убил пивовара, а потом его схватили стражники. Под пытками он во всем признался! Я подслушивал за дверью, а потом поспешил прочь, потому что тревожился за Магдалену. – Губы его растянулись в улыбке. – Стражники будут здесь меньше чем через час, и тогда, Господь свидетель, весь ваш великолепный план пойдет прахом!

Ложь была столь откровенной, что Симону и самому не верилось, что из этого хоть что-нибудь получится. Однако венецианец задумался всерьез.

– Пусть бы и так, – проговорил он наконец. – Но с чего бы мне сохранять тебе жизнь?

– Я могу отвлечь стражу! – выпалил Симон. – Пойду в ратушу и скажу всем, что ни вас, ни спорыньи на острове уже нет. Магдалена останется у вас в качестве заложницы. А когда все уляжется, вы ее отпустите.

Симон понимал, что Сильвио ни за что не отпустит их обоих. Но, быть может, таким образом удастся выиграть немного времени и придумать что-нибудь? По крайней мере, венецианец убрал кинжал и спрятал его в ножны. Похоже, он и в самом деле задумался.

– Значит, он все-таки попался… – Сильвио покачал головой. Похоже, он пребывал в нерешительности. – Вполне возможно. В общем-то, я нечто такое и предвидел. Это все его необузданная ненависть. Я знал, что рано или поздно она доведет его до виселицы… – Он врезал ногой по мешку. – Porca Miseria![29] И зачем я только ввязался в эту историю с палачом… Прикончить бы цирюльника в темном переулке, и дело с концом! Но нет, ему понадобилось отомстить! И теперь все пошло наперекосяк!

Венецианец поднялся и начал расхаживать между мешками. Потом неожиданно повернулся к Магдалене, некоторое время задумчиво на нее смотрел, после чего проговорил, тихо и немного боязливо:

– Богом клянусь, этот Карл Гесснер сущий дьявол. Иногда я даже жалею, что твой отец тогда, почти тридцать лет назад, не отправил его в преисподнюю.

Карл Гесснер сидел на верхнем ярусе колокольни и насмешливо взирал на двух палачей. Угольно-черные волосы его были стянуты в тугой хвост; пехотная одежда, пестрая и просторная, имела старый и поношенный вид. Из-за плеча у него торчала рукоять короткого меча в пристегнутых к спине ножнах. И лишь повязанный вокруг шеи красный платок хранил в нем память о человеке, ответственном за отправку грузов на набережной Регенсбурга. Всеми любимый портовый управляющий Гесснер в течение одной ночи превратился в бездушного убийцу, вернувшегося прямиком из прошлого.

«Он мертв, – думал Куизль. – Я убил его собственными руками. Это призрак…»

Между тем резкий смех Гесснера понемногу затих, и он, словно после хорошей шутки, вытер глаза.

– Якоб, Якоб, – проговорил он, словно обращаясь к старому другу. – Кто бы мог подумать, что когда-нибудь мы снова встретимся с тобой в этом захолустье! Жаль только, что ты пришел не один. Мне кажется, палачу наши старые истории быстро наскучат.

Он кивнул на Тойбера, стоявшего рядом с Куизлем. Тот сжимал нож в ладони и угрюмо смотрел наверх.

– Ты, видно, стал трусливым на старости лет, – продолжил Гесснер. – Ну да, все мы стареем, и силы уже не те.

– Учти, это дело касается только нас с тобой, – прорычал Куизль. – Однажды я уже отправил тебя в ад. Сделаю это и во второй раз.

Гесснер прикрыл глаза, словно замечтался.

– А знаешь, что было приятнее всего? Как ты корчился на дыбе, точно калека слюнявый. Твое отчаяние оттого, что ты не мог понять, кто все это подстроил. Я даже немного расстроился, что ты не узнал мой голос. И это после всего, что мы пережили вместе… – Он прищелкнул языком. – Жаль, что ты без конца от меня бегаешь. Сначала из тюрьмы, потом из борделя… Нам следовало бы разделить бабенку. Как раньше.

– Он третий дознаватель! – вмешался Тойбер. – Ты мне все время сказать не давал. Карл Гесснер, как управляющий портом, заседает в большом совете! Толстуха Тея узнала от клиентов из ратуши, что он все сделал для того, чтобы присутствовать на допросе.

Гесснер кивнул и поболтал ногами в воздухе.

– Что было не так просто. Эти жирные патриции цепляются за теплое местечко, как клещи. Но они в конце концов согласились. Все-таки среди простого люда я пользуюсь немалым уважением.

– Мне следовало догадаться, когда Симон рассказал мне про этих свободных и что стоишь над ними ты, – проворчал Куизль. – Подбивать людей – это ты всегда умел! А потом эта история с философским камнем… Такая брехня тоже одному лишь тебе могла на ум прийти!

Гесснер пожал плечами.

– Надо было мне сразу этого мозгляка прикончить. А то, чего доброго, вызнал бы, что этот порошок в действительности из себя представляет. Он под мои байки уши так и развесил и теперь доложит все, что сумел выяснить. – Он усмехнулся. – Не так уж и умен этот докторишка, как сам о себе возомнил.

– А тебе про этот порошок что известно? – спросил Куизль.

– Ничего такого, что касалось бы нас с тобой, Якоб.

Гесснер вдруг выпрыгнул из оконного проема, по-кошачьи вытянулся и приземлился на поросший плющом могильный холм; жилистое тело легко спружинило при падении. Затем управляющий уверенным шагом двинулся к палачам. Те напряженно следили за его действиями.

– Но, раз уж ты спросил, отвечу, – произнес он на ходу. – Этот порошок – яд. Яд для целого города.

Куизль не сводил взгляда с рукояти, что покачивалась над плечом Гесснера. Это была рукоять кацбальгера: со змеевидной гардой и широким, закругленным у острия клинком. Ландскнехтами это оружие, способное наносить рваные раны, особенно ценилось в поединках.

«Тем более если противник вооружен какой-то ржавой саблей», – подумал Куизль.

Гесснер потянулся к плечу, вытянул клинок и уставился на свое отражение в полированном лезвии.

– Одному влиятельному человеку потребовалась моя помощь, – заговорил он тихо. – Мы познакомились с ним во время одной из контрабанд по Дунаю. Он очень обрадовался, что я, как предводитель свободных, располагаю небольшой подпольной армией.

Гесснер улыбнулся и провел пальцем по лезвию кацбальгера.

– Вот уже многие годы для меня нет иной цели, кроме как свернуть хребет этим жирным патрициям и чванливым аристократам. То, что сотню лет назад было начато в крестьянских войнах, теперь будет наконец завершено. Грядет новое время! И когда все это останется позади, я буду богаче и влиятельнее, чем все советники Регенсбурга, вместе взятые.

Гесснер рассек воздух клинком. Несмотря на возраст в почти пятьдесят лет, он и сейчас не утратил прежней гибкости. Глаза его лучились синевой, и зубы чуть не сверкали белизной.

«Как прежде, – подумал Куизль. – Он ничуть не изменился. Озлобленный и безрассудный, точно бешеный пес. Только имя теперь другое…»

– Филипп Леттнер! – прошептал палач. – В тот раз я тебя повесил. На старом дубу, именно здесь, в Вайденфельде. Тебя не может быть в живых. Кто же ты? Призрак?

Человек, названный Филиппом Леттнером, усмехнулся.

– Ты прав, Якоб. Леттнер мертв. Но в тот день, двадцать пять лет назад, родился Карл Гесснер. Карл, как мой младший братец, которого ты повесил рядом со мной. И Гесснер, как богатый, жирный плотовод, которого я прирезал несколько дней спустя. Я забрал его плот и товары и отправился в Регенсбург.

Он вдруг сорвал платок с шеи. Горло врезавшимся в кожу кольцом охватывал красный рубец.

– Смотри внимательно, это и есть начало моей новой жизни, – прошипел Гесснер. – Вообще-то мне следовало тогда поблагодарить тебя. Карл Гесснер намного богаче, могущественнее и зловреднее, чем Филипп Леттнер мог бы когда-нибудь стать. Из вшивого солдафона – в уважаемого портового управляющего! Я многого добился, Якоб.

29

Черт подери! (итал.)