Собрание сочинений в 12 т. Т. 5 - Верн Жюль Габриэль - Страница 82

Колонисты отошли, оставив его на плато, чтобы он почувствовал себя на свободе, но неизвестный и не думал пользоваться этой свободой, и Сайрес Смит вскоре отвел его в Гранитный дворец.

Спустя два дня после этой сцены неизвестный как будто стал интересоваться жизнью колонии. Было ясно, что он все слышит, все понимает, но упорно не желает разговаривать с окружающими. Однажды вечеров Пенкроф, приложив ухо к двери его комнаты, услышал, как он бормочет:

- Нет, только не им!

Моряк передал его слова товарищам.

- Тут кроется какая-то печальная тайна, - проговорил Сайрес Смит.

И вот, наконец, неизвестный взялся за работу, - он начал вскапывать грядки на огороде, но часто бросал лопату и подолгу стоял неподвижно, погрузившись в свои думы; колонисты по совету инженера не нарушали уединения, к которому он так стремился. Если кто-нибудь приближался к нему, он убегал, и его плечи содрогались от сдержанных рыданий.

Быть может, его мучили угрызения совести? Так, вероятно, оно и было; однажды Гедеон Спилет, не выдержав, сделал следующее замечание:

- Он молчит потому, что должен сделать слишком тяжкое признание.

Пришлось запастись терпением и ждать.

Несколько дней спустя, 3 ноября, неизвестный, работавший на плоскогорье, вдруг бросил лопату, и Сайрес Смит, издали наблюдавший за ним, опять увидел, что он плачет. В неудержимом порыве, поддавшись жалости, инженер подошел к нему и тихонько прикоснулся к его плечу.

- Послушайте, друг мой! - промолвил он.

Неизвестный отвел глаза, а когда Сайрес Смит попытался взять его за руку, отшатнулся.

- Друг мой, - повторил Сайрес Смит твердым голосом, - я хочу, чтобы вы посмотрели мне в глаза.

Неизвестный посмотрел на инженера, подчиняясь его воле, как человек, находящийся под гипнозом. Он хотел было убежать. Но вдруг лицо его преобразилось. Глаза загорелись. С губ готовы были сорваться какие-то слова. Он больше не мог сдерживаться!… Наконец, скрестив руки на груди, он спросил приглушенным голосом:

- Кто вы такие?

- Мы тоже потерпели крушение, как и вы, - отвечал с несказанным волнением инженер. - Вы в кругу своих, среди людей…

- Среди людей… Нет, я уже не человек!

- Вы - среди друзей.

- Среди друзей! У меня нет друзей!… - закричал неизвестный, закрыв лицо руками. - Нет… и никогда не будет… Оставьте меня, оставьте…

Он подбежал к самому краю плато, возвышавшемуся над морем, и долго стоял там. Сайрес Смит присоединился к товарищам и рассказал им обо всем, что произошло.

- Да, в жизни этого человека есть какая-то тайна, - заметил Гедеон Спилет, - и, повидимому, лишь угрызения совести разбудили в нем человека.

- Привезли мы сюда какого-то чудака-нелюдима, - заявил моряк. - Очень уж он скрытен…

- Он хранит какую-то тайну, и мы обязаны ее уважать, - живо ответил Сайрес Смит. - Если он и совершил проступок, то жестоко за него поплатился, и да простятся ему грехи его.

Два часа неизвестный провел один на берегу; очевидно, под наплывом воспоминаний в его душе ожило прошлое, и, конечно, прошлое печальное; колонисты не теряли из виду несчастного, но не пытались нарушать его уединения.

И вот после долгого раздумья он словно принял какое-то решение и подошел к Сайресу Смиту. Его глаза покраснели от слез, но он больше не плакал. Казалось, он был испуган, пристыжен, ему хотелось сжаться, стать незаметным, взгляд его был потуплен.

- Сэр, - обратился он к Сайресу Смиту, - вы и ваши товарищи - англичане?

- Нет, мы - американцы, - ответил инженер.

- Ах, вот что, - воскликнул неизвестный и негромко добавил: - Тем лучше.

- А вы, мой друг? - спросил инженер.

- Англичанин, - быстро ответил он.

Ему, очевидно, нелегко было произнести эти несколько слов, потому что он тотчас же ушел с берега; он бежал от водопада к устью реки и, казалось, был вне себя от волнения.

Как-то раз, проходя мимо Герберта, он остановился и спросил сдавленным голосом:

- Какой теперь месяц?

- Ноябрь, - ответил Герберт.

- А год?

- Тысяча восемьсот шестьдесят шестой.

- Двенадцать лет! Двенадцать лет! - повторил неизвестный. И внезапно убежал.

Герберт рассказал колонистам об этом разговоре.

- Наш несчастный пленник, - заметил Гедеон Спилет, - потерял счет месяцам и годам.

- Да, - прибавил Герберт, - значит, он прожил двенадцать лет на острове Табор!

- Двенадцать лет! - повторил Сайрес Смит. - Да, если двенадцать лет прожить в одиночестве да еще с пятном на совести, рассудок потерять нетрудно.

- По-моему, - сказал тут Пенкроф, - этот человек вовсе и не терпел кораблекрушения, а просто его отвезли на остров Табор в наказание за какое-то преступление.

- Пожалуй, вы правы, Пенкроф, - поддержал его журналист, - а если это так, то люди, высадившие его на острове, непременно вернутся за ним!

- И не найдут его, - заметил Герберт.

- Значит, надо отправиться на остров… - заметил Пенкроф.

- Друзья мои, - сказал Сайрес Смит, - не будем обсуждать этот вопрос, пока не узнаем, в чем тут дело. Я уверен, что несчастный исстрадался, что он жестоко поплатился за свои проступки, как бы велики они ни были, что он томится желанием открыть нам свою душу. Не будем пока принуждать его к этому. Он, конечно, все сам расскажет, и тогда мы увидим, как поступить. К тому же только неизвестный может сказать нам, надеется ли он, верит ли он, что когда-нибудь вернется на родину. Я лично сомневаюсь, что это будет ему дозволено.

- Почему же? - спросил журналист.

- Потому что, если его осудили на определенный срок, он ждал бы освобождения и не бросил бы записки в море. Нет, скорее всего ему был вынесен приговор, обрекавший его на пожизненное заключение, на вечное одиночество.

- Никак я не пойму одного, - заметил моряк.

- Чего же именно?

- Если двенадцать лет назад человека высадили на острове Табор, стало быть он уже много лет пребывает в том одичалом состоянии, в каком мы его и нашли!

- Вполне вероятно, - сказал Сайрес Смит.

- Выходит, он написал записку несколько лет назад!

- Без сомнения… однако по всему видно, что записка написана недавно…

- Да и не может быть, чтобы бутылка с запиской несколько лет плыла от острова Табор до острова Линкольна.

- В этом как раз нет ничего невероятного, - возразил журналист. - А может быть, ее уже давным-давно прибило к нашему острову.

- Ну, нет! - отвечал Пенкроф. - Не могло ее волной смыть с берега, и думать нечего - ведь на южной стороне полно скал, и она сразу же разбилась бы.

- Вы правы, - произнес Сайрес Смит, о чем-то размышляя.

- Да кроме того, - прибавил моряк, - пролежи записка несколько лет в бутылке, она наверняка попортилась бы от сырости. А ведь она была в целости и сохранности.

Замечание моряка было вполне правильным, в этом-то и заключалось самое непонятное, ибо записка, найденная колонистами, казалось, была написана недавно. Больше того, в ней точно указывались широта и долгота острова Табор, а это говорило о больших познаниях ее автора в гидрографии, которых не могло быть у простого матроса.

- Опять мы встречаемся с чем-то необъяснимым, - сказал, наконец, инженер, - но все же не следует вызывать на откровенность нашего нового товарища. Он сам расскажет нам все, друзья мои, когда захочет.

Прошло еще несколько дней; неизвестный не произнес ни слова и ни разу не вышел за частокол, окружавший плато. Не покладая рук, не теряя ни минуты, он работал на огороде, но поодаль от остальных, В часы отдыха он не поднимался в Гранитный дворец и довольствовался сырыми овощами, хотя все звали его к столу. Он не приходил ночевать в отведенную ему комнату и спал на плато под деревьями, а в ненастную пору прятался среди скал, - словом, он жил так же, как на острове Табор, когда его единственным пристанищем был лес; все попытки колонистов изменить привычки неизвестного были тщетны - им пришлось запастись терпением. И вот, наконец, в нем заговорил голос совести, и ужасные признания невольно сорвались с его губ, словно под воздействием непреодолимой силы.