Механизм сталинской власти: становление и функционирование. 1917-1941 - Павлова Ирина Владимировна - Страница 103

Тем не менее, в следующем 1934 г. снова возникли трудности с хлебозаготовками. Неурожай в степных районах Украины заставил уменьшить спущенный ей план и сделать ставку на Поволжье и Западную Сибирь. Положение, как всегда, было настолько серьезным, что в Сибирь, помимо разного рода уполномоченных, выезжали Молотов и Каганович. По телеграмме Молотова из Новосибирска 19 сентября 1934 г. Политбюро предоставило Эйхе «право давать санкцию на высшую меру наказания в Западной Сибири в течение сентября и октября месяцев»[1021]23. Постановлением от 2 ноября 1934 г. эти полномочия Эйхе были продлены до 15 ноября 1934 г., о чем Сталин сообщил ему лично в шифротелеграмме за своей подписью[1022]24.

Вслед за Молотовым за Урал направился Каганович, который, выступая 7 октября 1934 г. на заседании Челябинского областного комитета ВКП(б), сказал буквально следующее: «Репрессивным мерам надо дать определенное направление. Если вы хотите встрепенуть людей, вы должны создать напряжение, вы должны опубликовать один приговор с расстрелом, разъяснить его и тогда люди поймут, что мы с контрреволюцией умеем драться, что мы таких мерзавцев не будем иметь в живых... Сила власти – комбинированный удар: судебная репрессия, политическая, организаторская, экономическая и техническая – вот что значит пойти в атаку по-настоящему»[1023]25. Выступая 11 октября в Новосибирске на инструктивном совещании бригады, командированной ЦК ВКП(б) в Западную Сибирь для участия в хлебозаготовках, Каганович продолжил тему: «...Некоторая подавленность есть у людей от того, что мы их бьем. Сейчас не стоит разочаровывать их в том, что мы их бить не будем: будем бить, если плохо будут работать. Но лучше всего – это поднять людей, чтобы они лучше работали»[1024]26.

Однако иным способом, кроме репрессий, заставить работать крепостных колхозников на земле было невозможно. В боевых операциях под названием «хлебозаготовки», «сеноуборка», «хлебосдача» и т.д. участвовали не только непосредственные представители местной и центральной власти, но и органы суда, прокуратуры, ОГПУ. Органы суда и прокуратуры проводили судебно-карательную политику по делам, связанным с хлебоуборкой и хлебосдачей, регулярно предоставляя в партийные органы сводки под характерным названием «О работе прокуратуры ... по уборке и поставке зерна государству». Со своей стороны регулярные сводки представляли также местные органы ОГПУ. Вот названия некоторых спецсводок Полномочного представительства ОГПУ по Западной Сибири: «О ходе сеноуборки и закладки силоса по Западно-Сибирскому краю», «О колхозном строительстве в Западно-Сибирском крае», «О настроениях делегаток первого краевого съезда колхозниц-ударниц», «Сводка отрицательных фактов настроений в связи с предстоящей хлебосдачей» и т.д.[1025]27. В каждом полномочном представительстве ОГПУ (с 1934 г.– управлении НКВД) активно действовал экономический отдел, надзиравший за состоянием дел в промышленности и сельском хозяйстве и «раскрывавший» одну «контрреволюционную вредительскую организацию» за другой[1026]28.

Какова была цена, к примеру, одной хлебозаготовительной кампании 1934 г. в Западно-Сибирском крае, можно судить по следующим данным: только за период с 5 октября по 4 ноября 1934 г. было рассмотрено 180 дел, из них 158 по статье 58–14 Уголовного кодекса «за саботаж в хлебосдаче» и 22 дела по закону от 7 августа 1932 г. По этим делам проведено 108 показательных судебных процессов в сельской местности, 46 процессов – в районных центрах и 26 – в городах, причем выездными сессиями было охвачено одновременно 72 района. Эти процессы рассматривались властью как средство устрашения и своеобразное средство мобилизации населения на активное проведение хлебозаготовительной кампании. За этот период по статье 58–14 было репрессировано 779 человек, из них 194 с санкции Эйхе расстреляны, 225 получили по 10 лет лагерей, 113 – от 10 до 5 лет лагерей, 170 – срок от 5 лет до 1 года, остальные были приговорены к исправительно-трудовым работам без заключения в лагерь. Из 194 расстрелянных 78 были названы кулаками, 36 – социально-чуждыми, причем 30 из них являлись должностными лицами, 37 – единоличниками и 13 были колхозниками. По закону от 7 августа 1932 г. было репрессировано 140 человек, из них 46 – расстреляно[1027]29.

По имеющимся данным, осенью 1934 г., в Западно-Сибирском крае к суду по делам, связанным с хлебозаготовками, было привлечено 7962 человека[1028]30. Основанием для осуждения были обвинения не только в саботаже или хищении государственной собственности, но и в недоброкачественном ремонте сельскохозяйственных машин или их поломке, в плохом качестве уборки урожая, порче зерна и т.п.

1934 год не был каким-то особенным в этом отношении. Такими методами власть действовала и в предшествовавшие, и в последующие годы. Для сравнения: в том же Западно-Сибирском крае в 1933 г. было осуждено 15 694, в 1935 г. - 2829, в 1936 г. - 1371 человек[1029]31. Уменьшение числа осужденных свидетельствует лишь о том, что колхозники научились приспосабливаться к новой жизни.

Сталинская власть осознавала нежелание колхозников работать на государство. «...Имейте в виду, – наставлял 11 октября 1934 г. Каганович уполномоченных ЦК, командированных на проведение хлебозаготовительной кампании в Западную Сибирь, – что и косовица, и молотьба, и вся работа сейчас в деревне вовсе не носит характера страды (реплика Эйхе: крестьяне разучились страдовать). В Челябинской области я это видел, то же самое, вероятно, и у вас. Ссылки на то, что нет рабочей силы, нет лошадей, нельзя ли перенести сроки уборки. Если бы вопрос стоял о том, что все использовано до ниточки, – то надо было бы рассуждать, как поделить имеющиеся средства. Но беда в том, что колхозник работает на 40 % того, что он может дать. Действительно, даже честные колхозники разучились страдовать. Я пристыдил двоих:

– Как вам не стыдно, как вы работаете?

– Да ничего, работаем.

Скажите честно, разве так вы работали на своем клочке земли?

У него и глаза засветились: конечно, говорит, не так». Однако далее Каганович делает вывод, который только и мог сделать представитель сталинской власти: «Надо ставить вопрос политически. Надо сказать: мы знаем, что есть саботажники... наши позиции сильны, крепки политически, а колхозники нарушают закон, работают плохо, когда государство дает им и машины, и все. А они хлеба не желают сдавать государству...»[1030]32. Это означало снова действие путем репрессий. Круг замыкался – позитивных экономических стимулов в арсенале сталинской власти не было.

Только при постоянном вмешательстве партийного государства в хозяйственную жизнь, которое носило характер импровизаций и политических кампаний, могла существовать экономическая система во времена Сталина. У этой системы были свои «достоинства», которые и сегодня привлекают внимание некоторых политических сил. Она могла путем грабежа мобилизовать ресурсы на отдельном участке или направлении и сделать рывок, который, как правило, оплачивался не только снижением уровня жизни населения, но и прямыми человеческими жертвами. Поэтому советскую хозяйственную систему, как верно заметил еще в 1930 г. американский экономист К. Гувер, «невозможно анализировать и оценивать без эмоций»[1031]33.

Однако для сталинской власти эти «ошибки и недочеты» не имели практически никакого значения. Главным в процессе огосударствления сельского хозяйства был вопрос о том, какое количество сельскохозяйственной продукции, автоматически рассматриваемое уже в денежном выражении, окажется в распоряжении государства.