Персеиды. Ночная повесть - Гончарова Марианна Борисовна - Страница 15

Но Дуню это не остановило. «Докучны стали ей и звуки ласковых речей, и взор заботливой прислуги. В уныние погружена…» Простите, Александр Сергеич, но лучше кто же скажет, кто же скажет лучше-то?! Словом, загуляла наша девица. И потерялась. Мы кинулись искать. Далеко ведь уйти не могла, лапки короткие, города не знает. Потом, она все-таки боялась далеко отходить от дома. Даня, сын мой, даже сказал, что Дуня точно никуда от нас не сбежит, она же понимает, какую карьеру сделала! Опросили всех соседей, оббегали весь квартал. Украсть не могли – кому она нужна кроме нас. А там кто знает. Соседские бульдоги через забор комплименты ей делали, серенады пели. Может, увели? Гусар какой-нибудь залетный. Неужели увел?! А эта наша дура! Блаженство томное зовет. И эту, как ее… негу жизни узнает. Узнает, а нам потом щеняток пристраивать. Короче, пропала. Вечером ее привел кот с маминого двора. Кот по имени Зять, которого мама кормит и лечит. Не знаю, как они, Дуня с котом, договорились. Но пришли вместе. Тащились цугом. Он решительно перся впереди с недовольной мордой, она виновато трусила – за ним. Он вошел во двор, постоял, осмотрелся по-хозяйски, поглядел на нас вопросительно и зло, пока мы не предложили ему на чай. Взял печенкой, ушел, сплюнув и покачивая головой.

Дуня виновато отворачивалась, боялась смотреть в глаза.

Через две недели мы поняли, что Дуня беременна. Расцвела, едой перебирает, на нас покрикивает, что творожку бы ей и рыбки без косточек. И мы несем. Что уж тут. Чай, не звери. Люди.

Наконец Дуня виновато принесла в подоле – родила троих щеняток. Муж мой Кузьмич зовет их по-одесски Семачки. Дуня маленькая, а щенки совсем крохотные, черные, гладенькие, точно как семечки. Ну конечно, чуть больше, как новорожденные котята.

– Так! – деловито роется в Сети муж Кузьмич, забивает в поисковик: «Чем кормить кормящую…» – поисковик сразу выдает результат: – «Кормящую… – читает Кузьмич, – с-суку?» Суку? – И потрясенно оборачиваясь ко мне, говорит жарко и безапелляционно: – Дунечка – не сука.

– А кто? – ехидно интересуюсь я.

– Нннууу… Она… Она… – сникает. – А что, другого названия для нашей Дуни нету? То есть если я ее повезу к ветеринару, то он, заполняя все графы карточки, напишет: «Дуня метис сука черная»?!

– Так мы же возили ее к ветеринару, как только нашли, еще безымянную! – вспоминаю я. – Что там написано в Дунином паспорте, где отмечены прививки?

Мы наперегонки бежим к шкафу, где лежат документы наших собак. Муж достает паспорт, я заглядываю из-под его локтя.

Оба мы видим, что паспорт подписан так: фамилия хозяина, на месте имени – пустое место, порода «метис» цвет «черный», а в графе «пол» написано «кобель» В этот момент в дверях кухни появляется Дуня. Мы смотрим на нее растерянно, а она – ласково, но твердо, внимательно, не отводя взгляда, мол, кобель или сука, а покушать бы надо, мне детей кормить.

Через пять месяцев Дунины Семачки подросли, потолстели. Два мальчика и чудная нежная девочка. Эти трое, размером примерно как большие толстые жуки, уже солидно и грозно лают на чужих, совершенно не понимая, чего это народ не боится, а ржет. Один, черный, с желтой мордочкой, даже наклоняет голову и делает вот так: клькльклькль! Курлыкает. Как ни подойдешь, курлыкает. Спрашиваю ветеринара, а что это с ним. Доктор Малиношевский спокойно:

– Это он рычит.

– Это вот «кульльлькльль» называется «рычит»?

– Ну, – пожимает плечами доктор Малиношевский, – какая собака, такое и р-р-рычанье.

Ужас, какой грозный пес! Хотя грозный он спереди, а сзади – смех один, куцый хвостик и белые трусики. А единственная девочка – кроткая, застенчивая, тихая и очень милая. Ее возьмешь на руки, она прижимается к моей шее, а сзади у нее моторчик – хвостик мотается туда-сюда, как пропеллер. Пес в белых трусиках, который «кльклькль», очень обстоятельный парень: днем укладывается спать в еду. То есть вот все поели, а он старательно доедает, доедае… доеда… дое… до… Приходишь убрать миску, а оно в каше свернулось и спит. И ведь какой предусмотрительный: и охраняет, и спит.

Сначала Дуня света белого не видела – возилась со щенятами: кормила, ела, кормила, ела. Выкормила на свою голову. Такие толстые, что лапы не помещаются под кузовом, а торчат в стороны. Поэтому щенятки, хоть и тявкают, но пока еще ходят плохо. А Дуня уже принялась выходить в свет. Станет напротив соседского двора и стоит, вроде а я просто погулять вышла. Мы-то понимаем почему. Щенята-мальчишки – копия соседского Барсика. Барсик – жуткий хулиган, повеса, крикливая и скандальная помесь болонки с неболонкой. Дуня стоит, ножкой игриво водит вперед-назад, косит глазом в соседний двор, а Барсик даже не смотрит в ее сторону, сосредоточенно играет с растерзанным теннисным мячиком. И ничего его более не интересует.

– А я тебе говорила?! – сурово выговариваю Дуне.

Дуня, опустив голову, бежит в расстроенных чувствах падать в кружевные подушки, рыдать от несовершенства мира и от быстротечности любви.

У Дуниного сыночка, песика Клёки, две новости. Первая – у него на голове вдруг появились гигантские уши, они не висят, не мешают смотреть, как раньше, не укладываются по бокам на проборчик, они дерзко торчат вверх. Клёка думает, что у него бравый вид, выпячивает грудь и кльклькает еще активней. Когда ветер – сложно: уши парусят, малыша сносит. Раньше Клёка был похож на плотную сосиску с короткими лапками. Теперь он похож на плотную сосиску с короткими лапками и с большими ушами. Клькльклькает он по-прежнему, почему и получил такое имя. Из-за коротких лап Клёка не ходок. Так, побродить по двору, поиграть, но бегать – ну уж нет, увольте. Мы называем его Клёка-марафонец.

А вторая новость – вчера Клёка ходил в гости. К доктору М. Знакомиться и готовиться к прививке. Произвел хорошее впечатление. Был деликатен, задирал голову, любовался картинами, стеснялся – коготки цокали по полу. Не очень возражал, когда доктор знакомился с ним еще ближе и совсем близко, заглядывая Клёке в пасть и приминая его шелковое теплое пузичко. На прощание Клёка угостился куском печенья и побежал хвастаться перед другими собаками, что он ехал в машине в гости и ему даже немного дали порулить. (Клёка не доложил, что от страха он напустил лужицу, ну и мы молчим).

Теперь собачка Семачка ходит сама не своя. Чем я хуже, думает она, Клёку позвали, а меня нет. Наверное, причины в гендерной политике доктора М.

Глава шестая

Баргузин, Поликарповна и вуйко Васыль

Мир так тих, сопит в дырочку, слюнку пускает во сне. Сижу в своей старой пижаме, держу в одной руке листок с пожеланиями, в другой фонарик, пялюсь в небо и уже совсем не соображаю, где небо, где земля. Звезды опустились низко-низко, рассыпались по моей крыше, по деревьям и траве, плавают среди наших деревьев и роз, хозяйничают в кустах смородины и крыжовника, уселись на перила плетеных моих кресел.

Сижу тут, нелепейшее создание божье, обняв колени, и вот-вот до чего-то серьезного должна додуматься. Вот-вот, вот-вот. Что-то играет в душе и дрожит, но в голову приходит только «спасибо» непонятно кому и за что. Вот же убогая, думает моя кошка. Она-то все уже осознала и поняла. Свернулась в теплый калачик, тарахтит и жмурится на плывущую лодочкой Луну. Луна корчит рожи, Лунный Заяц, в существовании которого я уверена с детства, глядит на нас в бинокль, пританцовывает и дразнится.

А я сижу тут одна, посреди красоты, то ли человеческая женщина, то ли чья-то выдумка, и некого потрогать за плечо – смотри!

Вооон двор деды Витё. Это его у нас зовут так: деда Витё. И оттуда какие-то звуки: бум-ца-ца! бум-ца-ца!

Ага! Знаю, что это за звуки. Это значит, что деда Витё уже собрал весь свой виноград, сложил в плетеные корзины и вот-вот начнет работать у него давильня и пресс.

У деды Витё в друзьях собачка Жанночка и кошка Рибонька. Еще он дружит с виноградной улиткой. Потому что, как говорит деда Витё, эта виноградная улитка – разумное существо, она может помнить события четырех дней.