Вампир Арман - Райс Энн - Страница 70

Я действительно посмотрел. Я затаил дыхание. Я сел на землю и уставился на него. На его плече сидела громадная серая крыса, чье крошечное усатое рыльце буквально целовало его ухо, ее хвост свернулся за его головой. К нему на колени забралась еще одна крыса и, как зачарованная, смирно уселась на месте. У ног собрались другие крысы.

Видимо, не желая двигаться, чтобы они не испугались, он осторожно окунул правую руку в чашу с сухими хлебными крошками. Только сейчас я уловил этот запах, смешавшийся с запахом крыс. Он протянул пригоршню крошек крысе, сидящей на плече, и та съела их с благодарностью и со странной деликатностью. Потом он уронил немного хлеба на колени, куда моментально вспрыгнули три крысы.

– Думаешь, мне это нравится? – спросил он.

Он внимательно посмотрел на меня и чуть шире раскрыл глаза, тем самым подчеркивая значение своих слов. Черные волосы окутывали плечи густым спутанным покрывалом, гладкий лоб в сиянии свечей отливал белизной.

– Думаешь, мне нравится жить здесь? – печально задал он следующий вопрос. – Жить под великим городом Римом, в земных недрах, куда в изобилии просачиваются нечистоты гнусной толпы и где ползают черви? Думаешь, я никогда не обладал плотью и кровью или же, претерпев эти изменения во имя Всемогущего Господа и его божественного замысла, утратил стремление к той жизни, которой ты жил со своим жадным господином? Или у меня нет глаз, чтобы увидеть блистательные краски, которые твой господин размазывал по холстам? Или мне не нравятся звуки нечестивой музыки?

Он горько усмехнулся.

– Что из созданного Господом, что из того, ради чего он страдал, противно само по себе? – продолжал он. – Грех сам по себе не отвратителен; эта мысль абсурдна. Никто не может полюбить боль. Мы можем лишь надеяться ее вытерпеть.

– Зачем это нужно? – спросил я. Меня тошнило, но я сдержал рвоту. Я дышал как можно глубже, чтобы все запахи этого жуткого помещения затопили наконец мои легкие и прекратили меня мучить.

Я скрестил ноги и, смахнув с лица пепел, откинулся назад, чтобы рассмотреть его получше.

– Зачем? Твои мысли далеко не новы, но что значит это царство вампиров в черных монашеских рясах?

– Мы – Защитники Истины, – искренне ответил он.

– Господи, а кто же не защитник истины? – горько спросил я. – Смотри, у меня все руки в крови твоего брата во Христе! А ты, странная, напичканная кровью пародия на человека, сидишь и смотришь на это совершенно равнодушно!

– А у тебя острый язык для такого милого личика, – сказал он с прохладным удивлением. – Твои мягкие карие глаза, твои темные, осенние, рыжие волосы свидетельствуют об уступчивости характера. Но ты неглуп.

– Неглуп? Ты сжег моего господина! Ты его уничтожил. Ты сжег его детей! Я твой пленник – разве нет? Зачем? И ты еще смеешь говорить со мной об Иисусе Христе? Ты?! Ты?!! Отвечай, зачем нужна эта трясина грязи и фантазий, вылепленная из глины и священных свечей?

Он засмеялся. В углах его глаз появились морщинки, лицо стало веселым и приятным. Волосы, несмотря на грязь и колтуны, сохранили сверхъестественный блеск. Как бы он блистал, освобожденный от своих кошмарных заблуждений!

– Амадео, мы – Дети Тьмы, – терпеливо объяснил он. – Мы, вампиры, созданы быть бичом рода человеческого, как эпидемия чумы. Мы – часть испытаний и несчастий этого мира; мы пьем кровь, мы убиваем во славу Господа, который хочет испытать человечество.

– Не произноси такие страшные слова. – Я прикрыл уши руками и съежился от страха.

– Но ты же понимаешь, что это правда, – настаивал он, не повышая голоса. – Глядя на меня в моей сутане, рассматривая мою комнату, ты все понимаешь. Я живу, ограничивая себя во всем во имя Господа, как в старину жили монахи, пока они не научились расписывать стены эротическими картинами.

– Ты говоришь как сумасшедший, я не понимаю, зачем тебе это нужно. – Я отказывался вспоминать Печерскую лавру!

– Нужно, потому что здесь я обрел свою цель, я увидел цель Господа, а превыше ее ничего нет. Ты бы предпочел остаться проклятым, одиноким, эгоистом, влачащим бессмысленное существование? Ты бы отвернулся от замысла столь великого, что в нем есть место самому крошечному младенцу? Ты думал, что можно прожить вечность без великолепия этого грандиозного замысла, пытаясь отрицать участие Господа в создании каждой прекрасной вещи, которую ты возжелал и получил в собственность?

Я замолчал, приказывая себе даже не думать о древних русских святых. Он был мудр и потому не настаивал. Напротив, он очень мягко, без дьявольского ритма, запел латинский гимн:

И в этот день, в день Страшного Суда, мы исполним свой долг, мы, его Темные ангелы, заберем в преисподнюю грешные души – согласно его Божественной воле.

Я опять поднял на него взгляд.

– А последняя мольба, чтобы он смилостивился над нами? Разве он страдал не за нас?

Я тихо пропел по-латыни:

Вспомни, милосердный Иисус, Господь наш, что ради меня совершил ты свой путь...

Я поспешил продолжить, с трудом находя в себе мужество окончательно выразить этот кошмар.

– Какой монах из монастыря моего детства не надеялся в один прекрасный день быть с Богом? И что ты мне говоришь? Что мы, Дети Тьмы, служим ему без всякой надежды когда-нибудь оказаться с ним?

Он внезапно расстроился.

– Существует какая-то неизвестная нам тайна, – прошептал он, отводя взгляд, как будто действительно молился. – Как он может не любить сатану, если сатана так хорошо служит ему? Как может он не любить нас? Я не понимаю, но я – то, что я есть, а ты – такой же, как я. – Он взглянул на меня, снова мягко приподняв брови, чтобы подчеркнуть свое удивление. – И мы должны служить ему. Иначе мы пропадем.

Он соскользнул с табурета и опустился рядом со мной, скрестив ноги, а потом, вытянув длинную руку, положил ее мне на плечо.

– Великолепное создание, – сказал я. – Подумать только, Бог породил как тебя, так и мальчиков, которых ты убил сегодня ночью, чьи прекрасные тела ты предал огню...

Он помрачнел.

– Амадео, прими другое имя и останься с нами, живи с нами. Ты нам нужен. Что ты будешь делать один?

– Скажи, зачем ты убил моего господина.

Он отпустил меня и уронил руку на колени, на черную ткань.

– Нам запрещено использовать свои таланты, прельщая смертных. Нам запрещено дурачить их своим мастерством. Нам запрещено искать утешения в их обществе. Нам запрещено появляться в местах света.

Меня это не удивляло.

– Наши сердца так же чисты, как и у монахов аббатства Клюни, – сказал он. – Мы содержим свои монастыри в строгости и святости, мы охотимся и убиваем, чтобы совершенствовать Сад Господа нашего, Долину Слез. – Он сделал паузу, а потом продолжил, еще больше смягчив голос и добавив в него удивления: – Мы подобны жалящим пчелам, крысам, крадущим зерно; мы подобны Черной смерти, уносящей молодых и старых, прекрасных и уродливых. – Он посмотрел на меня взглядом, молящим о понимании. – Соборы поднимаются из пыли, чтобы человек увидел чудо. И в камне люди вырезают танец скелетов, чтобы напомнить о быстротечности жизни. Мы вооружаемся косами и вступаем в армию скелета в черном, вырезанного на тысяче дверей, на тысяче стен. Мы – последователи Смерти, чей жестокий лик запечатлен в миллионах крошечных молитвенников, лежащих в руках как богачей, так и бедняков.

У него были огромные мечтательные глаза. Он посмотрел по сторонам на мрачную келью с куполообразным потолком, под которым мы сидели. В его черных зрачках отражались свечи. На секунду веки его опустились, потом глаза открылись вновь – яркие, прояснившиеся.