Роберт Бернс - Райт-Ковалева Рита Яковлевна - Страница 60

60

И если при жизни поэта стихи не будут напечатаны, то сам Бернс в глубине души твердо верит, что-когда-нибудь их прочтет весь мир.

Стихи называются «Дерево Свободы».

Они написаны в те дни, когда начальство Бернса считало, что он угомонился и впредь будет «служить и не думать».

Он как будто присмирел, хотя на окне таверны «Глобус» написал алмазным карандашом — подарком покойного лорда Гленкерна:

К политике будь слеп и глух,Коль ходишь ты в заплатах.Запомни: зрение и слух —Удел одних богатых!

Впрочем, даже эти стихи особенно не ставились ему в вину — лишь бы он не «крамольничал».

Местные власти с удовлетворением читали его полное достоинства письмо, в котором он напоминал о своем избрании почетным гражданином Дамфриза и просил предоставить ему привилегию бесплатного обучения сыновей в лучшей школе.

Привилегия была ему предоставлена. Он считал, что заслужил ее, выгадав для городского муниципалитета какие-то суммы по таможенным сборам.

Но друзья, читавшие ею новое произведение «Дерево Свободы», понимали, что не медными грошами акциза, а чистым золотом стиха заработал он право считаться в веках лучшим гражданином не только Дамфриза, но и всей Шотландии.

Вот эти строки о свободе, которые даже в нашем XX веке редактор оксфордского, то есть академического, издания Бернса не пожелал включить в свой толстый том:

Есть дерево в Париже, брат.Под сень его густуюДрузья отечества спешат,Победу торжествуя.Где нынче у его стволаСвободный люд толпится,Вчера Бастилия была,Всей Франции темница.Из года в год чудесный плодНа дереве растет, брат.Кто съел, тот сознает,Что человек — не скот, брат,Его вкусить холопу дай —Он станет благороднымИ свой разделит каравайС товарищем голодным...Благословение тому,Кто, пожалев народы,Впервые в галльскую тюрьмуПринес росток свободы.Поила доблесть в жаркий деньЗаветный тот росток, брат,И он свою раскинул сеньНа запад и восток, брат.Но юной жизни торжествуГрозил порок тлетворный:Губил весеннюю листвуЧервяк в парче придворной.У деревца хотел БурбонПодрезать корешки, брат.За это сам лишился онКороны и башки, брат!

Народ подымается на борьбу, идут на зов свободы ее сыны, Франция будет свободной!

А что же родина поэта, что же Великобритания?

Британский край! Хорош твой дуб,Твой стройный тополь — тоже,И ты на шутки был не скуп,Когда ты был моложе.Богатым лесом ты одет —И дубом, и сосной, брат.Но дерева свободы нетВ твоей семье лесной, брат!А без него нам свет не милИ горек хлеб голодный.Мы выбиваемся из силНа борозде бесплодной.Питаем мы своим горбомПотомственных ворон, брат.И лишь за гробом отдохнем.От всех своих трудов, брат.Но верю я: настанет день, —И он не за горами, —Когда листвы волшебной сеньРаскинется над нами.Забудут рабство и нуждуНароды и края, брат,И будут люди жить в ладу,Как дружная семья, брат!

Так Великая Эстафета Вольности — слово поэта — всегда передается и будет передаваться из уст в уста по всему земному шару.

4

Этой весной не только от солнца стало теплее на душе у Бернса. Хозяин квартиры предложил ему другое жилье, и Бернсы переехали в Мельничный переулок, в отдельный двухэтажный дом из красноватого камня. В первом этаже — две отличные комнаты и кухня, во втором — две большие спальни, темная комнатка с альковом, просторные кладовые, чердак.

Но самое главное, чему радовалась Джин, был садик при доме, где сейчас, в мае, уже густо росла трава и зеленели деревья. Теперь можно будет выпускать ребят спокойно, тем более что рядом жил один из самых славных сослуживцев Роберта — Джон Льюарс. Его сестра, пятнадцатилетняя Джесси, предложила Джин помогать по дому.

В новый дом можно было, не стесняясь, позвать гостей: остатки эллислендской мебели — круглый стол красного дерева, кресла, шкаф с посудой, — кое как составленные в тесноте Вонючего переулка, теперь встали просторно и красиво. На пол лег ковер, который и не разворачивали на старой квартире, камин хорошо тянул, а на полках свободно разместились книги и подарки друзей: резной ящичек от жены доктора Максвелла, затейливая чаша из кокосового ореха для пунша — миссис Дэнлоп, даря ее Бернсу, сказала, что эту вещь еще в прошлом веке привезли из путешествий ее предки Уоллесы. Над камином висели силуэты лорда Гленкерна, Боба Эйнсли и Джона Сайма. Вообще жить стало спокойнее и легче.

Роберт чувствовал, что в Дамфризе к нему относятся хорошо. Его выбрали членом правления библиотеки и освободили от всяких взносов. Он подарил библиотеке несколько книг, в том числе и свой двухтомник, который недавно вышел в Эдинбурге.

Крич не прислал ни одного экземпляра, пока Бернс не написал ему коротко и сердито: «Сэр, я узнал, что моя книга вышла. Прошу вас как можно скорее прислать мне двадцать экземпляров. Так как я собираюсь их преподнести нескольким Великим Людям, которых я уважаю, и нескольким Маленьким Людям, которых я люблю, то эти двадцать экземпляров вашей торговле не помешают. Если нет двадцати экземпляров, пришлите сколько можно. Буду особенно благодарен, если пошлете их с первой же оказией».

Капитан Риддел по-прежнему часто приезжал в Дамфриз и вызывал Роберта в «Глобус». В эти вечера Роберт возвращался домой поздно. Риддел был рад, что Бернс избежал «кары». Он показал Бернсу письмо из Эдинбурга, в котором один из его друзей, Фрэнсис Эрскин, человек богатый и влиятельный, расспрашивал его о Бернсе и предлагал собрать деньги между «друзьями свободы», чтобы Бернс не остался без материальной поддержки, если его выгонят с работы. Бернс написал Эрскину длинное письмо — одно из тех замечательных своих писем, в которых он встает, как живой.

Он просит адресата сжечь письмо: «Бернса, о чьих интересах вы так благородно заботитесь, я тут нарисовал живыми красками, таким, каков он есть. Но если люди, в чьих руках находится его хлеб насущный, хотя бы прослышат об этом портрете, бедный Бард пропал навеки».

Каков же Бернс в своем собственном представлении?