Остановите самолет — я слезу! Зуб мудрости - Севела Эфраим - Страница 53

Дедушку Степана за глаза называют «Душегубом». Это понятно. Он служил в КГБ. А дедушку Сему «Мао», за то, что он похож на китайца. Кличка дедушки Левы — «Крот». Ребенок догадается почему. Он рыл под землей туннели для московского метро. Его профессия такая — рыть туннели. Его жена, бабушка Люба, называет это по-другому — рыть носом землю.

Я жалею дедушку Леву. Он такой тихий, такой честный, что даже противно становится — так говорит его жена. Подумать только: выстроил под землей целые дворцы из мрамора, а сам, как подкидыш, живет с бабушкой Любой в одной комнатке в старом-старом доме, который вот-вот рухнет, да все никак не упадет. Тогда бы их переселили куда-нибудь, где поприличней.

— Слепой, как крот, — кричит бабушка Люба. — Он не видит, что творится кругом.

— И не хочу видеть, — тихо отвечает Крот и даже глазки закрывает.

Кличка имеется даже у нашего прадедушки Лапидуса, который был лично знаком с Лениным, и когда был голод во время гражданской войны, вез в Москву эшелон с хлебом и не позволил себе лишней крошки откусить и поэтому чуть не умер от истощения.

У него самая странная кличка. «Кочующий миномет». Знаете, что такое кочующий миномет? Мне дедушка Лева объяснил, он на войне был артиллерийским офицером. И остался без левой руки.

Кочующим минометом называется такой миномет, который не стоит на одном месте, а сделав выстрел-другой, быстренько меняет позицию. Чтоб противник не запомнил, с какого места он стрелял. А то откроет ответный огонь и уничтожит его. Поэтому миномет передвигается с места на место. Кочует. Вот почему назвали его кочующим минометом.

Но почему прадедушке Лапидусу приклеили такую кличку? Когда он воевал на гражданской войне, минометов еще не изобрели. Их придумали к следующей войне, на которой дедушка Лева потерял левую руку.

Потому что прадедушка Лапидус, самый заслуженный человек в нашей семье, не имеет своего угла. Когда-то у него была комната. Но у кого-то из его старых друзей поженились дети, и им негде было жить. Прадедушка уступил им свою комнату. А потом его даже в гости ни разу не пригласили.

Сам бедненький старичок Лапидус переехал за город. На дачу дедушки Семы. Сема на его имя записал дачу. Потому что деньги Семы не совсем честные и его, того и гляди, посадят в тюрьму. И тогда все отберут. И дачу тоже. А на этой даче вся наша семья торчит. Вот почему переписали ее на имя старого большевика, друга Ленина. У такого не конфискуют.

Зимой, когда никто на дачу не приезжает, старенький прадед Лапидус кукует там один-одинешенек. Вроде сторожа. А когда выбирается в Москву, то ночует у родственников по очереди. На раскладушке. У самого входа. И не жалуется. Ему хорошо. Рад каждому лишнему дню, что прожил на свете. Ему, бедненькому, почти девяносто лет. С ума сойти! Как не надоест?

«Кочующий миномет» в нашей семье используют еще и в тех случаях, когда обычными средствами чего-нибудь добиться не могут и нужны высокие связи. Тогда, как говорит дедушка Лева, вводят в бой «Кочующий миномет».

Так было, когда вся наша семейка дружно устраивала меня в английскую школу. Таких школ в Москве немного. Это — самые лучшие школы. Там все предметы дети проходят на английском языке, русский изучают почти как иностранный язык. Вот почему мне было так легко с первого же дня в Нью-Йорке. Английский я знала не хуже, чем русский. Эти школы в Москве вроде частных школ в Америке. Там нет негров и пуэрториканцев. Там дети из хороших семей. Состоятельных. А в Москве туда не берут евреев. И надо, чтоб у тебя папаша занимал видное положение, имел большие заслуги. Вот почему я оказалась одна еврейка во всем классе.

Сначала меня туда не приняли. Ничего не помогало! Ни стоны, ни вопли моих предков. Не помогло даже то, что у меня мама — учительница, и в этой школе работала ее подруга. Вот она-то ей и объяснила почему. Пятый параграф. Национальность. Только большие связи могут помочь.

Тогда призвали дряхлого друга Ленина — прадедушку Лапидуса. Он сначала упирался. Говорил, что стыдно использовать его прошлые заслуги для достижения личных целей. Но на него дружно насела вся родня, и «Кочующий миномет» вышел на боевую позицию. Пришел в школу сам и выступил на школьном вечере с воспоминаниями о Ленине. Там зарыдали. Подумать только! Этот хилый старичок знал лично Ленина и вез в голодную Москву эшелон с хлебом, а сам крошки в рот не положил. Дети! Вот с кого надо брать пример!

После такой огневой подготовки, как назвал это дедушка Лева, меня приняли в эту школу без всяких разговоров. А потом мне пришлось расхлебывать. Чуть что не так, меня сразу упрекали:

— Подводишь своего прадеда!

Или:

— Ты недостойна своего героического прадедушки!

Я уж и не рада была, что меня туда зачислили!

Подумаешь! Велика честь быть знаменитой правнучкой! Особенно, если учесть, что твой прадед — еврей. Кроме неприятностей, ничего хорошего я не получила.

Но самого прадедушку я люблю. И горжусь. В душе. Не потому, что он «Кочующий миномет». А потому, что вез целый эшелон с хлебом, а сам оставался голодным. Я как представлю это, мне становится жалко его до слез. И хочется зареветь. Потому что навряд ли у кого-нибудь был такой предок. А у меня он до сих пор есть.

Мир лицемерен и глуп. Что — там, что — здесь. Возьмем, к примеру, телевидение. Помню, в Москве, незадолго до нашего отъезда, у нас были гости, и мы вместе смотрели по телевизору последние известия. И смеялись от души, словно нам показывали комедию. А на экране ничего, казалось бы, смешного не было. Показывали митинг рабочих какого-то московского завода. Плохо одетая серая толпа. Угрюмые лица. На трибуне — оратор читает по бумажке. Все единогласно поднимают руки. Ни одной улыбки.

Наши гости катались со смеху. С их слов я поняла причину смеха. Оказывается, московские рабочие выступили в поддержку бастующих американских рабочих, которые требуют повышения заработной платы. Американцы и так уже получают в пять раз больше, чем советские рабочие. Но им этого мало. Они хотят получать в шесть раз больше. И бросили работу, объявили забастовку. А в Москве, где объявлять забастовку — уголовное преступление, требовать повышения зарплаты — преступление, выступают с речами в поддержку «несчастных» американских рабочих.

Зачем это делать? Ведь даже мне понятно, что это — глупость. И показывают такой идиотизм. Возможно, они полагают, что зрители намного глупее их. Не знаю.

А здесь в Нью-Йорке? Смотрю по телевизору документальный фильм о засухе в Африке. Показывают голодных детей, у которых от худобы можно ребра пересчитать. Показывают иссохшие трупы умерших от голода. Я смотрю, затаив дыхание, у меня сердце чуть не останавливается от боли и жалости. Но тут фильм перебивают рекламой и показывают консервированную пищу для кошек, расхваливая товар и дотошно внушая мне, сколько в этих консервах куриной печенки и витаминов.

Я чуть не закричала от гнева. Как можно? Где же ваше сердце? О каких кошках можно говорить, когда умирают с голоду дети, для которых эта кошачья пища была бы деликатесом и спасением.

Не смейте кормить кошек куриной печенкой! Люди, дети умирают с голоду!

Никто не умер от стыда.

Умирали голодные дети в Африке. Жирели американские кошки, раскормленные отборной витаминизированной пищей.

С тех пор я не могу смотреть на кошек. А заодно и на их хозяев. Мне все кажется, что они сожрали черных детишек в Африке.

Высокая, на худых ногах, костлявая старуха. Наша соседка. Совсем одна. Мама говорит, что когда-то она была в Москве известной балериной и сводила с ума мужчин.

В еврейском центре очень далеко от нашего дома дают по пятницам бесплатные обеды для неимущих. Бывшая балерина добирается туда пешком на своих худых ревматических ногах, которые она переставляет, как костыли.

— Куда вы, бабушка? — спросила я ее, когда она перебегала, раскорячившись, улицу.

— Волка ноги кормят, — оскалила она в улыбке пустой рот с одиноким желтым клыком.