Практически нормальная жизнь (ЛП) - Доллер Триш - Страница 3

Отец трескуче рассмеялся.

– Помнишь мотоцикл, который ты собирался отремонтировать? Или группу, которую хотел организовать со своими друзьями? Или, подожди… как насчет перспективной футбольной карьеры, к которой ты отнесся как к мусору, а не как к Божьему дару? Как думаешь, Трэвис, долго ты протянешь в подготовительном лагере, прежде чем захочешь уйти из армии? Тебе не хватает дисциплины, необходимой морпеху.  

Словно он больше моего знал, каково служить в армии. Три недели спустя я уехал и не вернулся. До сих пор.

Сейчас могу признать – это было не самое умное из моих решений, однако мне не хотелось идти в колледж, к тому же я не предполагал, что отправлюсь в Афганистан стразу после пехотной школы. Думал, меня припишут к базе или отошлют в Окинаву. Дело в том, что я хороший морпех. Здесь я добился больше успехов, чем во всех остальных своих начинаниях. Поэтому, несмотря на некоторые экстремально дерьмовые моменты службы, я не сожалел о своем выборе.  

– Трэв. – Мама стучит в дверь ванной, в то время как я застегиваю последнюю пуговицу рубашки в бело-голубую полоску, которую нашел в шкафу. Она либо принадлежит Райану, либо мама купила ее до моего отъезда, надеясь, что я буду носить. Рукава натягиваются на локтях, когда сгибаю руки. Вот только мне приходилось носить один комплект камуфляжной униформы все семь месяцев. Мое чувство стиля атрофировалось. – Ужин через пять минут.

Стираю пар с зеркала. Я так давно на себя не смотрел, что собственное лицо немного меня удивляет. Такое ощущение, будто вижу незнакомца. Кого-то, кто меньше, чем я представлял, хотя далеко не маленького. На парне в зеркале нет военной формы или брони. Без них я тоже сам не свой.

В холле меня встречает аромат ростбифа. Клянусь, если бы передо мной стояла голая Пэйдж, умоляя вновь сойтись, я бы прошел мимо нее, чтобы добраться до стола. Самое близкое подобие домашней кухни нам удалось попробовать, когда солдаты из Афганской национальной армии зажарили на огне целую козу, которую мы съели с местным блюдом из риса и афганским хлебом. Пару раз пробовали курятину с деревенских базаров, но в основном ели ИРП. То есть, готовый сухой паек. Или, как мы его называли – едва съедобный паек.   

– Трэвис. – Отец поднимается с места во главе стола, когда я вхожу в столовую, и жмет мне руку, словно деловому партнеру. А может, незнакомцу, которому надеется продать машину. Он по-прежнему в костюме, с ослабленным желтым галстуком на шее. – Добро пожаловать домой, сын.

– Ага, спасибо.

Мама подталкивает Райана, сидящего напротив меня и переписывающегося с кем-то по телефону. Между нами разница меньше года, но он выглядит таким юным.

– Привет, Трэв. – Райан улыбается, глядя на экран, затем слабо дергает подбородком в мою сторону. – Добро пожаловать домой.

Боже, какая нелепица.

Моя семья никогда не отличалась теплотой и привязанностью. Мама постоянно возила нас по тренировкам, снабжала коробочками сока во время таймаутов, сидела на трибунах на всех матчах. Даже в дождь, укрывшись под зелено-белым зонтиком. Отцовские проявления родительской заботы случались после игр, сопровождались мужественным похлопыванием по плечу и фразой: "Я горжусь тобой, сын". Мне эта фраза давненько не доставалась. А Райан… когда мне было семь, а ему шесть, дедушка подарил мне на день рождения солдатика Джо в форме времен Корейской войны. Подразумевалось, что это коллекционная вещь, но дед сказал, чтобы я с ним играл в свое удовольствие. Иногда я так и делал, однако чаще всего хранил его на полке, потому он казался мне таким классным. Однажды Райан взял солдатика без разрешения. Когда я пожаловался папе, тот заявил, чтобы я перестал ныть и дал брату поиграть с солдатиком Джо. Райан оторвал ему руку. В целом эта ситуация характеризует наши отношения: я что-то получаю. Он это хочет. Он это забирает. Он это уничтожает.

Тем не менее, разве я не должен радоваться тому, что вернулся к ним? Почему группа ребят, которых я знаю меньше года, стала мне ближе моей собственной семьи?

– Ты все мои посылки получил? – интересуется мама, передав мне миску картофельного пюре. Смирившись с тем, что я уйду в армию с ее благословением или без, она решила стать образцовой Военной Мамой с не меньшим энтузиазмом, чем была Футбольной Мамой. Зарегистрировалась на всевозможных интернет-форумах, где общались родители морских пехотинцев, прицепила магнит в виде желтой ленточки с девизом "Поддержим наши войска" на свой джип и маниакально слала посылки из дома.

Учитывая различные церковные группы, организации, писавшие письма поддержки военным, и родителей, не удивительно, если парень получал пятнадцать посылок разом. Почте мы радовались, словно Рождеству, когда сидя на полу скрестив ноги, открываешь подарки. Мама обычно присылала отличные вещи – химические нагреватели, растворимый кофе, сладости, и даже портативный душ на солнечных батареях, который у меня украл кто-то из солдат Афганской армии, прежде чем я успел им воспользоваться.

– Да, мэм. Спасибо. – Я нечасто отвечал, однако в свою защиту могу сказать – мы были практически отрезаны от внешнего мира первые пару месяцев после прибытия в Афганистан. Потом наше отделение получило спутниковый телефон, и нам разрешили звонить домой каждые две недели. Но разговаривать позволяли не дольше пяти минут. Во время одного из таких звонков я предложил маме поубавить количество зубной нити и триллеров в мягких обложках, а вместо них присылать канцелярские принадлежности для местной детворы, которая вечно клянчит у нас что-нибудь. – Дети пришли в восторг от ручек и мелков. – Вода. Конфеты. Еда. Ручки. Не знаю, почему, но им нравились пишущие ручки. – Я, эмм… извини, что редко звонил.

Ее глаза расширяются. Наверно, потому что я редко извиняюсь.

– Ну, мы пришли к выводу, что ты наверняка был очень занят.

В период пребывания в Афганистане – да, а вот на время подготовительного лагеря и пехотной школы оправданий у меня не имелось. Мама писала мне тонны писем. Я не ответил ни на одно. Позвонил ей в первый день из лагеря новобранцев и продиктовал слова, напечатанные на памятке возле телефонного аппарата: "Это рекрут Стефенсон. Я благополучно прибыл на Пэррис Айленд. Пожалуйста, не присылайте мне еду или громоздкие вещи почтой. Через три-пять дней я отправлю вам открытку со своим новым адресом. Спасибо за вашу поддержку".

Вот, собственно, и все. Не считая нескольких пятиминутных телефонных разговоров, я не общался с матерью больше года. 

– Эллен всегда звонила мне после того, как получала письма от Чарли, – говорит она. – Поэтому я знала, что ты в порядке.

В подготовительном лагере мы все делали в алфавитном порядке, так что двух других рекрутов, чьи имена я запомнил первыми, звали Ли Степлс и Чарли Суини. Один из них всегда был впереди или позади меня, смотря как вздумается нашему инструктору. Степлс меня раздражал, потому что он плакал после того, как нас обстригли налысо. В смысле, ладно, я в состоянии понять, почему стрижку под ноль можно рассматривать как деградацию, ведь ты лишаешься черты, выделяющей тебя среди остальных, но, серьезно, какого хрена. Волосы опять отрастут. В любом случае, когда нас наконец-то отпустили спать после суток бодрствования, нам с Чарли выдали одну койку: Стефенсон – на верхнем уровне, Суини – на нижнем. Мы разделись до шортов и футболок, когда Чарли сказал:

– Эй, Стефенсон, я слышал, если будешь ходить на службы буддистской церкви по воскресеньям, тебе позволят поспать подольше.

– Знаю, – ответил я. – А если назовешься евреем, тебе разрешат посещать субботние службы, и в воскресенье свободное время тоже дадут.

Чарли рассмеялся.

– Мне нравится ход твоих мыслей.

Не стану упоминать, что я сходу понял – мы подружимся. Он не был нытиком, как Степлс. Не знаю, почему именно Чарли стал моим лучшим другом. Я не находил конкретных причин для этого. Он поддерживал меня. Я поддерживал его. И точка. Полагаю, каким-то образом наши матери тоже подружились.