Меч без рукояти - Раткевич Элеонора Генриховна - Страница 63

– А это правильно, – кивнул Хэсситай. – Я понимаю, тебе бы сейчас только до постели доползти да рухнуть в нее. Но если ты сейчас ляжешь и уснешь… поверь мне, когда ты проснешься, тебе будет во сто крат хуже, чем теперь. И выступать ты сможешь еще очень не скоро… это если, конечно, ты не передумал.

– Не передумал, – упрямо вскинул голову Байхин. – И не передумаю.

– Ого, – весело удивился Хэсситай. – Крепко сказано.

– А ты думал отпугнуть меня? – прищурился Байхин. – Столько на меня навалить, чтоб я испугался и решил, что мне эта ноша невподъем? Чтоб я пощады запросил и сбежал? Даже и не надейся.

– Если я на что-то такое и рассчитывал, – ухмыльнулся Хэсситай, – то просчитался. А значит, тут и говорить не о чем.

Идти и в самом деле далеко не пришлось. Вывеску Байхин углядел еще с полпути. Обычно владельцы лавок, постоялых дворов, питейных и прочих заведений приколачивают ярко раскрашенный щит с названием прямо над дверью – но эта вывеска торчала поперек на толстом штыре, и на ней, вопреки обыкновению, ничего не было намалевано. Видать, резчик по дереву над ней потрудился изрядный: он очень похоже изобразил свисающее со штыря небрежными крупными складками полотенце.

– Баня! – ахнул Байхин, сообразив, куда ведет его Хэсситай. – Да я ж сварюсь! Упрею!

– Не сваришься, – заверил его Хэсситай, открывая тяжелую добротную дверь.

Баня по раннему времени пустовала. Двое банщиков в набедренных повязках сидели на скамье и закусывали большими тонкими лепешками. Завидев посетителей, один из банщиков поднялся, неспешно отряхнул руки и зашагал клиентам навстречу сквозь влажную, приглушенно гулкую жару. Дороден он был настолько, что трудно было понять, как он ухитряется носить столь грузные телеса, – а между тем его могучие пятки касались мокрого дубового настила мягко и бесшумно. Да и вообще все движения толстяка обладали текучей плавностью, отчего он казался совершенно бескостным.

Толстый банщик поздоровался, и Хэсситай ответил взаимным приветствием, сопроводив его учтивым кивком: кланяться почти голому человеку в бане как-то нелепо.

– Какой разряд желаете? – деловито поинтересовался банщик, едва лишь с приветствиями было покончено. – Первый, второй, общий, отдельный, с парильней, со льдом?

– Первый, – ответил Хэсситай. – Отдельный. Мне – полный, ученику моему – попрохладней. Он недавно на солнце перепекся. И массаж.

– Понял, – кивнул толстяк. – Одну минуточку, господин киэн.

Второй банщик тем временем доел свою лепешку и подошел поближе. То был бледный, почти бескровный на вид юноша из тех, что лет после тридцати изумляют взоры невесть откуда взявшейся редкостной мужской красотой и неповторимостью облика, а до тех пор если и поражают чем, так только отменным безобразием удивительно несоразмерного лица, мнимым худосочием и нелепой походкой новорожденного жирафа… да еще, пожалуй, старческой проницательностью взгляда.

– Прошу, господин киэн. – Толстяк сделал округлый жест в сторону своего подручного.

Хэсситай сбросил сандалии и зашагал вслед за юношей куда-то в глубь бани, туда, где томно колыхалось и потягивалось облачко густого пара.

– А вам сюда. – Толстяк повел могучим плечом в сторону широкой бамбуковой занавески.

Байхин по примеру Хэсситая скинул обувь, отвел рукой занавеску и шагнул внутрь. Спустя мгновение толстяк с ведром в руках поднырнул под занавеску, да так, что ни одна бамбуковина не стукнула.

– Вы покуда разоблокайтесь, – пробасил толстяк и вылил ведро в громадную дубовую бадью с горячей водой. Потом он попробовал воду локтем – точь-в-точь заботливая мамаша перед купанием своего дитяти, – удовлетворенно хмыкнул и удалился.

Байхин сноровисто сбросил пропотевшую рубаху, штаны и набедренную повязку и недоуменно огляделся по сторонам, не зная, куда девать одежду: ему как отпрыску богатого знатного дома прежде не было нужды посещать банные заведения, и он понятия не имел, как в них следует себя вести.

– Одежду сюда давайте, – провозгласил толстый банщик, вновь возникая из-за занавески. В руках он держал огромный ушат, полный до краев. – Ковш вон там лежит. Ополоснитесь и полезайте в воду.

Он окатил Байхина водой, и на грудь юноше обильно закапало красным, синим и мутно-розовым. Байхин ахнул и рассмеялся. Он и забыл совсем, что у него лицо раскрашено.

Смыв с помощью банщика пот и грязь, Байхин погрузился в огромную бадью до самого подбородка. Прикосновение воды к усталому телу оказалось невыразимо приятным. В бадье было тепло, словно жарким летним днем на мелководье, и Байхин блаженствовал, ощущая, как усталость мало-помалу покидает его, растворяясь в этом ласковом тепле, а следом растворяется и само его тело, и даже кости словно истончаются, тают… и вот он уже весь исчез без остатка будто горсть соли, и сонное колыхание воды вобрало его в себя.

Несколько раз толстый банщик подходил к бадье, доливал горячей воды и вновь исчезал бесшумно. Байхин почти не замечал его появлений до тех самых пор, пока толстяк не возник совсем уже рядом с громадным полотенцем.

– Извольте в массажную, – прогудел он.

Байхин нехотя вылез из воды. Банщик ловко укутал его полотенцем с ног до головы и быстро растер.

– Накиньте вот это, – посоветовал толстяк, протягивая Байхину банное одеяние – короткий фисташково-зеленый нижний кафтан из тонкой ткани.

Байхин облачился в кафтан, небрежно повязал пояс и последовал за толстяком в массажную. Там банщик вновь совлек с него одежду и указал на стоящие бок о бок три лежанки – мол, выбирай, которая по душе.

Байхин опустился на ближайшую лежанку. Толстяк немного постоял над ним, как бы примериваясь, – а потом принялся за дело.

Конечно, в доме Байхина было множество слуг, обученных нелегкому искусству целительного растирания. Но с мастерством толстого банщика их усилия не шли ни в какое сравнение. Слугам-то, кроме своих господ, никого массировать не доводилось, а через руки банщика ежедневно проходила уйма самых разнообразных людей. Опыта и сноровки ему было не занимать. Мягкие, будто и впрямь бескостные пальцы толстяка обладали поразительной силой. Он мял и месил Байхина, то словно бы превращая юношу в податливый глиняный ком, то вылепливая из безвольной бесформенной глины его тело заново – всякий раз все более сильным и здоровым. Байхину то и дело казалось, что там, где по всем понятиям должна бы находиться его спина, под руками банщика возникает то неуместное здесь ухо, а то и еще одна нога, причем совершенно безболезненно. Байхин веселился вовсю – мало ли что почудится с устатку? Но когда толстый банщик перевернул его на спину, Байхин только охнул от изумления, глядя, как огромные руки толстяка погружаются в его тело едва ли не по локоть, и подумал невольно – а так уж ли ему почудилось?

Коротко брякнула бамбуковая занавесь, и Байхин чуть скосил глаза на звук.

– Не дергайтесь, – с укоризной произнес толстяк. – Лежите себе спокойненько.

В массажную вошел его подручный. Следом шел Хэсситай, облаченный точно в такое же банное одеяние, что и Байхин, только не зеленое, а бледно-лиловое. Небрежно запахнутый банный кафтан открывал татуировку на груди – котенок, умильно взирающий на свою миску. Наколка была выполнена с отменным искусством – пожалуй, даже с большим, нежели те, что красовались на лицах известных Байхину киэн.

– Оживаешь понемногу? – добродушно поинтересовался Хэсситай у ученика.

Байхин блаженно промычал нечто утвердительное.

– Еще самую малость, и будет как новенький, – заверил банщик. – Сами-то не желаете?

– Нет, – резко ответил Хэсситай.

Не прекращая своих трудов, банщик откинул голову и посмотрел на Хэсситая в упор.

– А может, не стоит отказываться? – как-то по-особенному, со значением, спросил он. – Как говорится, нос на лице не спрячешь… а уж в бане так и вовсе.

Лицо Хэсситая закаменело; котенок на широкой груди дернул лапкой.

– Не в обиду вам будь сказано, – продолжал меж тем банщик как ни в чем не бывало, – а только морочить меня незачем. У меня глаза не глупее рук будут.