Меч без рукояти - Раткевич Элеонора Генриховна - Страница 81

– Привал, – скомандовал Хэсситай, сходя с дороги в заросли кустов на обочине. – Это Большой Тракт. Можешь располагаться на отдых. Погоню мы опередили надолго. Они сюда хорошо если к рассвету доберутся.

Байхин последовал его совету и мигом растянулся на траве, предварительно стряхнув с нее остатки росы.

– Красиво-то как, – произнес он и неожиданно для себя зевнул.

– Можешь, конечно, полюбоваться, – язвительно произнес Хэсситай, – но я бы на твоем месте все-таки вздремнул. День у тебя выдался тяжелый, да и завтрашний тоже будет не из легких.

Байхин хотел было обиженно возразить, что он совсем-совсем не устал, что может пройти еще столько и еще полстолько, если понадобится, и нечего Хэсситаю равнять его с изнеженными воинами, которые и по канату-то пройти толком не умеют… Уже и рот раскрыл – но тут же снова зевнул и уснул раньше, чем успел закрыть рот.

Выспался Байхин преотлично и пробудился с первыми же лучами рассвета. Утро выдалось ясное, безоблачное. Зато при первом же взгляде на Хэсситая Байхину помстилось, что он знает, куда подевались облака и прочие всевозможные тучи: не иначе, Хэсситай всю ночь собирал их с небес, чтобы придать своей физиономии подобную мрачность.

– Что случилось? – спросил Байхин, тщетно пытаясь подавить неуместную зевоту.

– Дурака я свалял, – хмуро признался Хэсситай.

– Ты? – искренне удивился Байхин. – Нипочем не поверю.

– А зря, – поморщился Хэсситай. – Погоню мы, конечно, опередили, спору нет. Вот только теперь в ней добрых полсотни человек.

– Откуда? – снова изумился Байхин. – Тут что, через каждую сотню шагов содержится гарнизон, где можно пяток-другой стражников перехватить?

– Какой там гарнизон! – вздохнул Хэсситай. – В любой деревушке поднять людей среди ночи и в погоню отрядить – вот тебе и подкрепление. Хотя я и не понимаю, как им это удалось.

– А что тут непонятного? – поинтересовался Байхин.

– Ты хоть раз пробовал разбудить среди ночи крестьянина и заставить его что-то сделать? Да он пошлет тебя куда подальше и снова дрыхнуть завалится… если, конечно, ты его и вообще добудиться сумеешь.

– Так то обычный нормальный крестьянин, – возразил Байхин. – Много ты тут обычных нормальных людей видел? От силы одного на двадцать. А остальные без приказу не знают, что им с собой начать, – но уж по приказу все сделают. Хоть живьем сожрут, если велено.

– А уж если именем короля прикажут… – подхватил Хэсситай. – Да, ты прав. Я-то думал отдохнуть немного и прогуляться до столицы потихонечку – а выходит, нам придется поторапливаться.

Он с сожалением посмотрел на свой дорожный мешок.

– Хоть бы шарики покидать самую малость, – почти жалобно произнес он. – Потом-то времени точно не будет.

Байхин с трудом сдержал улыбку. Хэсситаю о собственной жизни в пору тревожиться, а он только о том и помышляет, что руки размять не успел. Одно слово – киэн с двадцатилетним опытом… А интересно, был ли за эти двадцать лет хоть один день, когда бы Хэсситай тренировкой пренебрег? Наверное, нет. Подумать страшно: двадцать лет изо дня в день… неужели когда-нибудь и для Байхина день, проведенный праздно, станет чем-то немыслимым? Одно дело – урывать каждую минутку для занятий в жажде поскорей постигнуть ремесло… и совсем другое дело – когда проснуться и не приняться за шарики столь же невозможно, как проснуться со свиным рылом вместо носа. Как разучиться дышать. Неужели и Байхин станет таким же лет через двадцать?

Хэсситай еще раз посмотрел на свой мешок, словно ожидая, что шарики и кольца вот-вот сами выпрыгнут к нему прямо в руки, но все принадлежности его ремесла по-прежнему лежали в мешке смирнехонько и вылезать не собирались.

– Ладно, – вздохнул киэн, подымая мешок, – пойдем.

– Шумно или тихо? – полюбопытствовал Байхин. Хэсситай на мгновение задумался.

– А вот теперь, пожалуй что, тихо, – решил он. – Если заприметят – значит так тому и быть, а если нет… лучше нам лишний раз на глаза никому не соваться. Иначе может дойти до кровопролития, а я, знаешь ли, убивать без нужды брезгую. А резня нам так и вовсе ни к чему.

Байхин сумрачно усмехнулся в душе: судя по голосу, свое отношение к бессмысленным убийствам Хэсситай выразил предельно точно. Не “боюсь”, не “осуждаю”, а вот именно что “брезгую”. В его голосе звучала ледяная гадливость. Байхина от самого его тона словно сквозняком по спине протянуло.

– Думаешь, до этого дело дойдет? – тихо спросил он.

– Уверен, – без колебаний ответил Хэсситай. – Ты ведь сам говорил: пустоглазые сделают все, что им только ни прикажи. Достаточно им приказать схватить нас любой ценой – думаешь, достаточно будет пару-тройку стражников трупами положить, чтоб остальные со страху поразбежались? Как бы не так. Нам придется убить их всех. И мне что-то не кажется, что я управлюсь с такой толпой. Даже и с твоей помощью.

Прятаться от погони на широкой, всякому взгляду открытой дороге оказалось не так уж и трудно: знай примечай издалека подходящие кусты да прячься в них при первом же признаке опасности. Байхин и Хэсситай то опережали погоню, то намеренно приотставали, пропуская ее вперед. Они подолгу высиживали в укрытии и отдыхали, ожидая, покуда ловцы в очередной раз минуют их: те еле плелись, скорбно утирая пот пропыленными рукавами. Жиэн – народ поворотливый, легкий на ногу, а вот о городской страже этого не скажешь. Хоть и кажется, что стражник весь день на ходу, а всего-то пути у него – от рыночной площади до управы, от Стрельчатой Башни до городской тюрьмы. И повсюду найдется шустрый трактирщик или содержатель притона, который и зазвать к себе почтенного господина стражника всегда готов, и угостить, а то и напоить в надежде, что тот в ответ посмотрит сквозь пальцы кое на какие делишки, так что на деле выходит, что шествуют стражники от трактира до трактира, если только и вовсе не засядут отдыхать от трудов дневных до самого вечера… словом, не утруждают себя доблестные стражи порядка излишней ходьбой. А чтобы весь вечер да всю ночь по проселочным дорогам в потемках блукать – неслыханное дело! Ноги у стражников были сбиты до хромоты. А разбуженные среди ночи крестьяне зевали во весь рот и пошатывались на ходу. Когда они брели мимо затаившихся киэн, Байхин готов был поклясться, что расслышал даже тихое всхрапывание. Нормальные люди давно бы воспротивились этой бессмысленно безостановочной ходьбе и остановились на отдых – но пустоглазых гнал вперед полученный приказ. Однако если голова пуста, тело за ее дурость не в ответе, оно все равно свое возьмет. Даже пустоглазые не могут шагать, не сбавляя ходу, почти сутки напролет. Желая отстать от погони, Хэсситай с Байхином все дольше отсиживались по кустам и все быстрей нагоняли своих преследователей.

– Если этот поганец не велит им остановиться, – прошептал Байхин, – они того и гляди свалятся.

– Ну, это не моя печаль, верно? – ухмыльнулся Хэсситай. – Хотя господин наблюдатель, и верно, дурак кромешный. Я бы на его месте дал людям роздыху.

Господин наблюдатель оказался повыносливей прочих – все ж таки из бывших киэн. Конечно, и он порядком устал – лицо осоловелое, взгляд томный, уголки рта опущены, словно завязки у кошелька. Однако ноги он переставлял так бойко, словно дорога обжигала ему пятки: неутоленная ненависть гнала его вперед. А покуда он сам не свалится посреди дороги, остальным нечего и мечтать об отдыхе. Насмерть загонит, мертвыми идти заставит, а от цели своей не отступится. Найти, настигнуть, схватить… хорошо бы еще в клочья разорвать… Впрочем, королевские палачи разделают пленников с большей фантазией… Ладно, так уж и быть – схватить и отдать на растерзание.

Мало-помалу придорожные кусты стали попадаться все реже, зато вдоль обочины то и дело замелькали домики – поначалу одинокие, потом по нескольку боязливо жмущихся друг к другу хибарок, за которыми так удобно прятаться от преследователей… Байхин не сразу и понял, что дорога давно уже тянется через предместья.

То, что Байхину довелось увидеть в этом предместье, ошеломило его до полного остолбенения и в памяти запечатлелось накрепко. И неудивительно: редкое зрелище могло потягаться со столичным предместьем. Даже и долгие годы спустя Байхину виделись изредка жуткие сны: узкие улочки, перегороженные бельевыми веревками… скрипучие деревянные настилы, причудливо разрисованные окаменевшим от времени птичьим пометом… горластые, пахнущие сыростью коты… и ветхие домики, теснящиеся самым неправдоподобным образом, налезающие друг на друга… домики, которые должны бы лепиться к городской стене… но городской стены нет, и они прижимаются к пустоте, готовые рухнуть от малейшего сотрясения, от первого же дождя, даже от жарких солнечных лучей, тяжелых и тусклых, словно свинец… домики, домишки, хибары, халупы, незримой линией отсеченные от других, точно таких же, и так же судорожно облапивших пустоту по другую сторону невидимой черты. Нет городской стены, словно и не было никогда. А ворота есть. Крепкие ворота с прочными засовами. И стражники при воротах имеются – а как же иначе? И хоть бы кому пришло в голову миновать ворота, перешагнуть через пустоту – нет, все, кому нужно попасть в город или выбраться из него, дружно шествуют с умным видом через ворота… а перед тем долго плетутся вдоль несуществующей городской стены, как если бы она красовалась на прежнем месте… и никто, никто ни взглядом, ни жестом не смеет выказать, что хотел бы сократить дорогу! С пустоглазых что и взять – прикажи им видеть стену на прежнем месте, и они себе лоб об нее разобьют… но ведь и обычные, не затронутые болезнью люди попадались в толпе хоть изредка – однако и они пробирались вдоль пустого места к воротам и терпеливо ждали, покуда стражники соизволят впустить их или выпустить.