Парадоксы Младшего Патриарха - Раткевич Элеонора Генриховна - Страница 88

– Что с тобой? – всполошился Интай.

– Ногу вывихнул, – морщась, объяснил я сквозь зубы. – Сильно. Сядь, посиди покуда. Сейчас я ее в порядок приведу.

Вывих вставить – дело недолгое, если умеючи. Этому нас обучали в первую очередь. Вот посидеть да обождать, чтобы нога тут же не подвернулась заново… да просто чтобы ступить на нее было можно – а ведь мне не два шага пройти предстоит, мне весь день шагать… нет уж, Кинтар – вывих вставил, а теперь изволь посидеть спокойно. Иначе полчаса выиграешь, а день потеряешь – а нельзя тебе день целый терять, за день многое случиться может. Спешить тебе надо, это верно – так ведь не тот случай, чтобы ради спешки увечиться. Быстрым шагом ты потерянный час легко наверстаешь – а хромаючи, опоздаешь наверняка. Сиди, Патриарх, как редиска в грядке, и раньше времени не выдергивайся.

Я сидел, и болтал с Интаем о том, о сем, благо болтовня странным образом не мешала мне думать, а как-то даже способствовала. Странно все это. Глупо как-то. Ногу подвернул на ровном месте. Ерунда получается. Да, я не выспался, притомился, все верно. А только когда мы с братьями Шенно мага этого, Фаннаха, громили, я ведь не ночь одну не спал, а трое суток. И ничего – даже в бою ноги не подворачивались. И сумка порвалась, а ведь швы я прошил на совесть. Это я умею. Что, не мужское, скажете, дело иглой орудовать? Глупость скажете. Мастер Дайр всегда говорил, что боец должен обихаживать себя сам. А если кому нужны слуги или там женщины, чтобы обед приготовить, рубаху зашить или штаны постирать, так это не только не боец, но и вовсе не мужчина. В бою ни слуг, ни женщин не бывает – вот и обходись сам, своим уменьем. А оборваться, обовшиветь или помереть с голоду, когда еды навалом, для бойца непозволительно. Всех нас этому учили, всех. Любой из нас мог заработать на хлеб прачкой или помощником повара. Любой мог починить себе обувь. А уж шить… конечно, свой портняжка при школе состоял, Тосси Сплющенный, он нам и одежду шил – но в подмастерьях мы у него все перебывали по очереди, все до единого, и я в том числе. Не мог порваться шов, прошитый моей рукой. Ведь и нитка не гнилая, и лоскутья сумки, изрезанной мечом, добротные… в высшей степени странно.

– Дай-ка мне это барахло, – попросил я, и Интай вручил мне лопнувшую сумку. – Погляжу, что стряслось.

Так… ремень порван, на сумке один шов лопнул, другой просто разошелся… странно.

– Ладно, – заявил я, прошив порванные места дважды для верности. – Пойдем, что ли. Нога моя в полном порядке, сумка тоже, заново не порвется. Солнце уже вон как высоко стоит.

– Пойдем, – согласился Интай неожиданно хмуро. Вот тебе и раз! С чего бы это он так посмурнел, хотел бы я знать?

Путь наш лежал из лесу к торной дороге, и проделали мы его по большей части молчком. Интай отделывался на все вопросы короткими “да” и “нет”, а то и вовсе отмалчивался… что за притча? Может, просто дыхание берег? Оно и правда, шли мы ходко – навряд ли изголодавшийся бездомный мальчишка привык так выкладываться. Надо хоть немного убавить шагу, не то мне его придется вскорости на себе волочить. Да и жалко парнишку, по правде говоря.

К дороге мы выбрались быстро. И тут же застряли, да как!

По дороге во всю ее ширь тянулась процессия. Привстав на цыпочки и вытянув шею, я кое-как разглядел маячившие где-то во главе шествия похоронные дроги. Любящие родственники, глашатаи, плакальщики, музыканты, глашатаи, конные вестовые, еще свитские какие-то, плакальщики, музыканты, снова глашатаи…

– Обойдем? – предложил Интай, переминаясь с ноги на ногу.

– Переждем, – возразил я, глядя, как бесконечная многоглавая змея толпы тянется и тянется вдоль дороги. – Если бы мы чуть правее вышли, тогда через лес обойти запросто, а здесь – никак.

– Почему? – поинтересовался Интай.

– А ты сюда вот погляди, – предложил я и взмахом руки указал, куда смотреть. – Приглядись, какие деревья здесь растут, а какие там… и как они при этом выглядят. Болото там, вот что. Конечно, подсохло оно по такой жаре наверняка, но не полностью… а по незнакомому болоту я даже и по такой жаре шастать не согласен.

Интай кивнул, не сводя глаз с процессии. Глашатаи, плакальщики, музыканты, возвестители заслуг покойного, плакальщики, вестовые…

Ни мне, ни Интаю, понятное дело, и в голову не пришло просто пересечь процессию и продолжить свой путь по другой стороне дороги, где и лес был пореже и болот никаких, судя по верхушкам деревьев, в себе не таил. Пересечь похоронную процессию – святотатство самое страшное, немыслимое. И совершить нам его не дадут. Тут же, на дороге, распалясь гневом, в кровавую лужу стопчут. Ну, в две кровавые лужи: нас ведь двое. Эк же угораздило не ко времени помереть незнаемого чиновника! И ведь что интересно: если большой вельможа помрет незначай вдалеке от родных краев, его домой везут по-тихому, а все погребальные церемонии учиняют, уже водворяя бедолагу на семейное кладбище. Но стоит мелкой сошке чиновной дух испустить по месту службы – и пышная похоронная процессия за казенный счет провожает его от места смерти аж до родных краев, да с музыкантами, да с возвестителями, да чтоб орали погромче – пусть не только все люди добрые, а и все галки-сороки перепуганные, все пни придорожные знают, сколь беспорочно служил покойничек третьим помощником младшего письмоводителя! Дурацкое обыкновение, если вдуматься. Еще от прежнего царствования осталось. Тогда его соблюдали неукоснительно, теперь же – только если родня покойного прошение подаст… так ведь тщеславными идиотами земля не оскудела.

Будем надеяться, что среди писарей да казначейских счетоводов не приключился внезапный мор, а если вдруг и приключился, так не все их родственники одержимы тщеславием. Иначе я так и помру в дороге, пережидая, покуда все писаря прибудут к месту своего последнего упокоения. Причем помру от старости и никак иначе.

– Присаживайся, – предложил я Интаю, и сам же первый последовал своему совету. – Это надолго – так и незачем зря стоять, ноги трудить. Первая заповедь бойца: отдыхай, пока дают – потом такой оказии тебе может и не представиться.

Интай молча кивнул и сел. Ничего не понимаю. С чего это он такой молчаливый да послушный? Повинуется, как кукла, и вопросов не задает. Совесть загрызла, что ли? Себя виноватит? Возможно… сам ведь знает, что оплошал он лихо… едва мне его оплошка жизни не стоила… а только вина могла его заставить покорно исполнять мои приказы, безоговорочно сносить мои причуды и гневные капризы – но не вовсе замолчать. Таких, как он, раскаяние не может лишить ни природного любопытства, ни длинного языка. Тем более надолго. А, проваль – ведь не сразу он умолк. Ногу мою покуда вправляли, он так языком молол – троим бы впору. То болтает, то молчит, и все не в свой черед… что это с ним такое творится?

– Похоже, нам тут заночевать придется, – наконец-то разлепил губы Интай.

– Ну что ты, – успокоил я его. – Еще даже не свечерело. Видишь этих, с красными бунчуками? Значит, уже недолго.

Процессия и в самом деле скоро закончилась, и мы смогли наконец-то пересечь дорогу. Вот только умаялись мы от этих посиделок больше, чем от быстрой ходьбы, и шли вполовину не так ходко, как прежде.

Внезапно Интай взвыл и задрал ногу хватаясь за пятку. Но я не дал ему долго изображать аиста.

– Деру давай! – скомандовал я страшным голосом. Может, вышло и не очень по-патриаршьи – зато понятно, а главное, правильно. И действенно – Интай за мной так и припустил, даром что нога болела. Патриарх ли ты, мальчишка ли уличный, осам все равно. А уж осам, чье гнездо растоптано неосторожной ногой – тем более. И даже самый великий-развеликий воин от целого выводка ос нипочем не отмашется. Невелик зверь – оса, а как налетят, ни мечом, ни копьем не отобьешься… а я не люблю, когда меня осы жалят. Глупые твари и злобные. И морда потом опухшая, и глаза так заплывают – не откроешь… вот Лерира как-то раз аж три осы ужалили, и ничего, глаза как глаза, а у меня заплывают… не хочу, чтобы меня кусали.