Парадоксы Младшего Патриарха - Раткевич Элеонора Генриховна - Страница 90

– Я расскажу, – пообещал он бесцветным опустошенным голосом.

Я с трудом сдержал вскрик облегчения. Расскажешь! Значит, будешь говорить. Хвала Богам, говорить ! Говори, дружочек, говори, только не замолкай – а там я уж усмотрю, за которое твое слово тебя уцепить да вытащить, чтобы ты никогда больше, никогда…

– Я еще тогда все понял, – тихо произнес Интай.

Он сидел, белея в сумраке беззащитным горлом, одновременно немыслимо скрюченный и неестественно распростертый. Взрослому так не сесть, будь он хоть акробат… ну, разве что после долгих усилий… а мальчишке – запросто.

– Когда? – еще тише спросил я.

– Когда ты ногу подвернул, – без колебаний ответил Интай. – Неуклюже так, неловко… будто и не ты… а давеча парней этих как сумкой отхолил! И сам – как ремень от сумки. Гибкий, хлесткий, и не рвешься ничуточки. И на поляне… ведь никакая нога у тебя не подворачивалась – а тут вдруг взяла и подвернулась. Как за лодыжку тебя кто дернул.

Ну, да… я-то сам себя не вижу – а со стороны оно видней… тем более Интаю… уж он на меня во все глаза пялится, не смигнув… за лодыжку, значит?

– Вот только ты сказал, что назад вернуться надо за другим оружием – и тут же дернули.

Я захолодел. Мальчишка прав… прав.

– А потом мы у дороги застряли – похоронщиков пережидали… а был ли покойничек?

– Как это – “был ли”? – изумился я. – Думаешь, вся эта орава за пустыми дрогами ради собственного удовольствия топает?

Интай горько улыбнулся – но, мимо воли, губы его искривились не только горечью. Улыбка вспыхнула остро, как битое стекло, вспыхнула злым торжеством подростка. Тем особенным, хорошо мне знакомым торжеством, когда подросток знает, что он прав, а взрослые неправы. Он увидел, заметил, понял – а большие умные дяди дурей его оказались. Битое стекло отчаяния, способное до костей взрезать руку, посмевшую ударить эту улыбку – как изрезана и моя рука на всю оставшуюся жизнь, хоть глазами этого и не увидеть.

– Дроги, может, и не пустые, – раздумчиво произнес Интай. – Если они и вовсе были. Мы ведь дорогу один только раз перешли.

Я еще не понимал – но противный холодок струйкой пота стекал промеж лопаток. Я передернул плечами. Не помогло.

– Один раз, – с нажимом повторил Интай. – Когда мы от ос драпали, второй раз дорогу не переходили… а вынесло нас точнехонько туда, откуда пришли. Вот и думай сам, был ли покойник. И дошли мы к дороге или и вовсе на месте топтались. Я вот не знаю.

Я тоже не знаю… но мальчик прав. Мы выскочили к поляне, а я – боец, мастер, Младший Патриарх – я этого даже не заметил!

– Тебе не дают вернуться, – без колебаний заключил Интай. – И не дадут. Будет тебя твой демон на пустом месте кружить-вертеть, пока вовсе не заморочит, а назад и шагу ступить не даст. И с дороги в сторонку соступить не даст. Чтобы тебе никто никаким советом-оружием не помог. Только вперед и только безоружным.

Вот тут меня по-настоящему и проняло! Мальчишка прав… он даже сам не знает, насколько прав. Я ведь меченый – и Оршан запросто может дотянуться до меня, заморочить голову, закружить, завязать мне дорогу. Я меченый – иначе давным-давно сам бы обратил внимание на эти странности, сам бы и понял, к чему они. Интай – посторонний, непричастный, ему хоть видно, а мне – нет. Слопать меня где ни попадя Оршан не в силах, а вот заранее выковырять лакомый кусочек из крепкого панциря да шипы ему острые пообломать… ясно.

Теперь ясно.

– Вот тогда я и решил, что ты должен меня убить, – упавшим голосом заключил Интай.

– Почему? – Снова я ровным счетом ничегошеньки не понимал.

Горькая улыбка Интая окончательно отвердела, и злость ее сделалась совершенно не мальчишеской – пугающе взрослой. Это уже не стекло, пусть и битое. Этого даже каменной рукой не сокрушить.

– Я твой меч вытащил. Посмотреть, – произнес он хриплым бесцветным фальцетом, но на удивление связно и ровно. – Любопытство меня одолело. Вот я весь день и думал – а только ли любопытство? Своей ли волей я твой запрет нарушил?

А, проваль – вот теперь все и вправду ясно. Бедный мальчик, он же весь день о чем и думал! Сам он вынул меч из ножен – или заставил кто? А если опять заставит? Если он меня, сонного, насмерть зарежет? Ну и что же, что не умеет – чужой волей всяк сумеет, чужая воля и подскажет, и подсобит… а мне не велит проснуться, и я не проснусь… я избавил его от уличного охвостья, накормил, выслушал, приветил… я посулил ему Королевскую Школу… да нет, не только – я, сказочный воитель, взял его с собой в сказку. От базарной ругани, уличной грязи, зуботычин и пинков – туда, где великие воины сражают злокозненных демонов. И за все за это отплатить, убив сонного? Не своей волей – но своей рукой. Нет, чем предательски убить, лучше быть честно убитым. Боги, за что… он же целый день, целый день только о том и думал… думал – и решал… и решился… и подставил мне горло… сделай это быстро… сделай это … сделай…

– А потом я все-таки помог тебе немного… ну, когда по мечу ударил… а ведь попал же, не промахнулся! А я ведь не боец, не мастер, я никто… вот и думай опять, своей ли волей сумел, своей ли силой? И что я этой силой еще натворю? Так что не миновать тебе убить меня… – голос его пресекся, и он едва сумел выдавить впридачу, – сам ведь знаешь.

Нет. Не знаю.

И знать не хочу.

Как не знал и до сих пор не знаю – правду я сказал Интаю в ответ или слукавил? Сказал то, что и думал – если и вообще думал в тот миг – или солгал?

Но даже если и солгал… приведись, не дай Боги, снова – и я бы снова солгал.

– Вынужден тебя огорчить, – добродушно-ехидным голосом учителя, распекающего ученика за наивную попытку отовраться, заявил я. – Или обрадовать – это уж как получится.

Интай резко обернулся и уставился на меня в упор.

– Видишь ли, – прежним тоном продолжил я, – демон мой тут и вправду замешан. Но дорогу он крутит не тебе, а мне. Тебя он не знает. Может, даже и не видит. И уж во всяком разе не может коснуться, а тем более принудить. Это ведь я меченый, а вовсе не ты. Так что не стоит перекладывать свою вину на малознакомых демонов. Эти штучки со мной не пройдут.

Да, я мерзавец. Сам не пойму, как у меня и язык-то повернулся. Зато Интай виновато потупился, будто и впрямь не жизнь свою был выплеснуть готов к моим ногам, а увиливал от наказания за мелкий проступок, кивая на бяку-чертика: дескать, это он меня подучил, а я не при чем.

Виноватым себя чувствуешь? Вот и хорошо. Тем крепче я могу быть уверен, что ты не попытаешься сделать сам то, от чего я отказался. Винишь себя за эту попытку? Значит, не повторишь ее. Самоубийство, оно тоже, знаешь ли, входит в привычку. И однажды оно может и удаться… особенно у таких, как ты.

Потому что теперь я тебя, паршивца, и вправду понял. Теперь – понял. Ты и самом деле такой же, как я. Совсем другой – но такой же. Ты, как и я, живешь виной. Ты дышишь ею, ты пьешь вину, как вино, опьяняясь ею до потери разума… и в пьяном бреду самообвинений ты, как и любой упившийся вдрызг, способен на многое… на непредсказуемое… и я непременно займусь тобой, бедный пьяный дуралей… я непременно отучу тебя хлебать эту гадость… нет, ну совсем ведь как младенец – всякую дрянь в рот тащит! Потом, после – а покуда пей свою мнимую вину взахлеб, торопись, заглатывай… пей – чтобы забыть о другой чаше с настоящей своей виной… куда более крепкой, опьяняющей смертоносно… пей же – а я покуда вылью украдкой ту, другую чашу, и песочком присыплю, чтоб не видать было, где вылил…

– С мечом набезобразил ты, и только ты, – заключил я и лишь теперь позволил себе слегка улыбнуться. – И отбил меч от моей груди тоже только ты.

Интай вскинул голову, будто и не веря услышанному – и все же веря как бы вполверы.

– Точно я отбил? – моляще выдохнул он.

Вот так. Выпил? До дна? Умница. А теперь закуси сладеньким.

– Точно, – заверил я. – И никакой чужой силы. Так что не тревожься. Не убьешь ты меня сонного. Разве что лягушку за шиворот запустишь – это если я предпочту не проснуться по ходу дела.