Аленький цветочек - Разумовский Феликс - Страница 123

Чувствуя, что начинает звереть, Иван вырубил звук и потянулся к телефону. А впрочем… кому он собирался звонить? Монохорд с Пархатым явятся только завтра, а Глеб и Марина не услышат, сколько ни жми на телефонные кнопки… Пален между тем проворно набрал номер Риты-Поганки, сам собой всплывший в памяти. «Сестрёнка…» А что?!! Вот сейчас он поговорит с ней, а потом высвистает на улице частника и заявится в гости, как тогда. С тортом и кагором. Только не на задворки Бассейной, в зловещую тень «Гипертеха», а на благополучную Красноармейскую… Выяснит, кто это там таким басом лаял прошлый раз в трубку… Проверит заодно, бросила ли курить, как он ей велел…

Минуту спустя Кудеяр свирепо хмурился и сам готов был отправиться за сигаретами в ближайший ларёк. К телефону никто не подходил. Возле уха звучали длинные гудки, холодные, равнодушные. Куда-то подевалась и сама Рита, и бабушка Ангелина Матвеевна, и даже неугомонный престарелый сосед. Скудин опустил трубку, пытаясь сопротивляться внезапно накатившему ощущению жути. Что-то произошло. Мгновенная и тотальная эпидемия. Нейтронная бомба сразу на всех, и мир вымер. Сделался безлюдным, как обратная сторона Луны…

И в это время телефон зазвонил сам. Вот так примерно в импортных «ужастиках» и раздаются звонки с того света. Иван даже помедлил секунду, прежде чем снять трубку. Но всё-таки снял.

– Иван Степанович? – услышал он голос Марининого отца. – Иван Степанович, извините, я вас там от ужина не отрываю?..

Господи, как же обрадовался ему Кудеяр. Город за окном снова заселялся людьми, медленно выплывая из небытия.

«Бду, бду, бду!»

– Ну, кисонька, давай. Ещё разик!

Веня показывал Коту Дивуару кусок аппетитнейшей краковской колбасы, однако тот упорно игнорировал все призывы. Отвернулся и с вальяжным видом улёгся на полу, только кончик хвоста нервно подёргивался. Хватит, мол, третий дубль! Сколько можно? Достали! Где молоко за вредность?.. Придумали, понимаешь, фигню – жилетку на трёх пуговицах, очень удобную с ИХ точки зрения. И добро бы просто жилетку, так на ней ещё карман, а в кармане железяка! Весом никак не меньше полутора фунтов. И вот он, Кот Дивуар, бегай им с ней туда-сюда, словно в цирке дедушки Дурова! Да ещё поворачивайся по команде!.. Налево-направо!.. Ну уж нет, ни один уважающий себя кот этого не делал, не делает и делать не будет. Даже у Куклачёва, укротителя вольных мышеловов, которого Кот Дивуар про себя считал живодёром…

Веня Крайчик отложил колбасу, взял кота под микитки и вместе с жилеткой и прочим поднял к самому своему лицу.

– Оцарапает… – предостерёг Альберт. И сморщился так, словно рыжий свободолюбец уже оцарапал, да не Веню, а его самого.

Веня только нетерпеливо мотнул головой. – Он его назвал биомассой, – тихо и очень проникновенно сказал молодой научный сотрудник, глядя Коту Дивуару прямо в глаза. Жёлтые и весьма, между прочим, умные. – Ты понимаешь, коташка? Он его назвал биомассой…

– Биологическим материалом, – вполголоса поправил Альберт.

– …Но ты-то, благородный зверь, ты-то, в отличие от некоторых, должен помнить добро! Помнишь, как он тебе тогда сметаны в буфете купил?!!

– Мяу, – сказал кот. И отвернулся. Он, естественно, помнил вкусную сметану, которую когда-то купил ему Глеб. И не только сметану. Но всё равно – ползать по пыльным вентиляционным каналам, повинуясь командам из крохотного динамика, установленного всё на той же жилетке… Нет, так далеко его благодарность не простиралась. Своя шерсть ближе к телу!

– Дай-ка я попробую. – Виринея повернулась к ним вместе с креслом и, прищурившись, негромко позвала:

– Тварь мохнатая, тварь усатая! Встань передо мной, как лист перед травой! Бду, бду, бду!

– Пикапу, трикапу, скорики-морики… – передразнил было Альберт. Но…

Но!

Кот, выпущенный Веней и уже улёгшийся было на пол, сейчас же вскочил, как подброшенный пружиной! Распушил хвост и подбежал к Виринее! Жёлтые глаза горели не просто умом, а форменным разумом. И жаждой выполнить любое её повеление. О молоке за вредность он явно более не помышлял.

Виринея поставила кота на одну из клеток линолеума, туда, где были проведены мелом две линии. Сама приникла к поданному Альбертом устройству наподобие бинокулярного микроскопа и негромко скомандовала:

– Налево…

Кот послушно и мягко переступил лапами.

– Левее…

Кот опять передвинулся.

– Ещё левее…

Кот сделал маленький последний шажок, и ось кармашка точно совпала с чертой, обозначенной на линолеуме.

– Брависсимо! – восхитился Альберт. – Вер, может, объяснишь наконец, как ты это делаешь?

Виринея загадочно улыбнулась. Если форма действительно определяется содержанием, то она являла этому наглядный пример. Изрядно похудев в экспедиции, она ни на грамм не располнела на домашних харчах. Новоприобретённого изящества фигуры не мог скрыть даже балахонистый рабочий халат. Опять-таки волосы, радикально выгоревшие под заполярным солнцем, не торопились темнеть и всё более явственно наливались осенней золотой медью. В глазах же у Виринеи завелась таинственная прозелень, и было замечено, что очками она стала пользоваться подозрительно редко.

Одним словом, девушка была похожа на себя прежнюю, доэкспедиционную, как чёткая цветная фотография, сделанная в солнечный день, – на мутное отражение в давно не мытом стекле.

Она проговорила не без насмешки:

– Вень, а зачем вообще ты над котом издеваешься? Может, лучше егильет[146] бы какой на Андрей-Саныча напустил? Простенько так, зато со вкусом… А то туда же, видеокамеру на коте. Технократ несчастный.

Альберт, склонившийся над каким-то чертежом, удивлённо поднял голову:

– Вер, ты же вроде у нас древнеславянская ведьма, а не еврейская? Или как? У вас там… на тонких планах… наверное, не считается? Ведьмы всех стран, соединяйтесь? Интернационал?..

На листе перед ним была представлена комната. Даже не комната – кабинет. Важнейшими деталями, чьё расположение было очень точно указано, на рисунке являлись письменный стол с лежащим на нём «дипломатом» – и окошечко вентиляции высоко на стене.

146

В иудейской мистике разновидность порчи, лишение мужских способностей