Сердце Льва — 2 - Разумовский Феликс - Страница 97

«Ну да, точно, в виде пса, — Хорст внезапно остановился и улыбнулся как-то растерянно и непонимающе. — Куть-куть-куть, здравствуй, дружок». Он даже не заметил, как ноги сами собой привели его к тому особняку из прошлого — двухэтажному, за ажурной оградой, с ржавым длиннохвостым флюгером-барбосом. Только вот ворота были заперты, от кустов сирени не осталось и следа, а на месте карусели, песочницы, грибков серо распласталась парковочная площадка. Пустая, грязная, в мусорном конфетти. Да и вообще двор и особняк носили отпечаток заброшенности, неухоженности и забвения. Где вы, беззаботно смеющиеся детки? Где ты, радушный полупьяный фронтовик? Только тишина, пустота, да белые как саван буквы «sale» на окнах да ржавый пес, блюдущий всю эту запущенность и одичание…

«М-да, ничто не вечно под луной», — Хорст глубокомысленно вздохнул, тронул на воротах ажурный завиток, закурил и пошел прочь. Однако тут же остановился, застыл как вкопанный, глядя на рекламную, присобаченнную к ограде доску. Вот это да! Знакомый картофелеобразный нос, мясистые, правда, уже морщинистые щеки, черный, по-монашески повязанный платок. И надпись, крупно, кириллицей: «Карельский феномен! Баба Нюра!» Чуть ниже, уже по-цивильному, значилось: «С внучком Борисом». И был запечатлен ушастый, короткостриженны й отрок, на ушлой, просящей кирпича роже которого прямо-таки светились десять лет строгого режима. Еще ниже сообщалось, что бабуля с внучком легко нейтрализуют порчу, делают мощнейший приворот, излечивают всех занемогших, недужных и убогих. А происходить все эти чудеса будут сегодня после обеда, в близлежащем кинотеатре. Вход бесплатный.

«Ну и ну», — только-то и подумал Хорст, глянул задумчиво на часы и медленно, чтобы убить время, побрел в направлении центра. Однако лучше бы ему было поспешить — у кинотеатра уже собралась толпа. Яро волновались увечные, матерно ругались занемогшие, вяло причитали беременные, какая-то заплаканная женщина в берете прокладывала себе путь инвалидной коляской. В ней сидел парализованный парень без ноги, страшно изуродованный, в армейской униформе. Наконец двери кинотеатра открылись, здоровые, тесня увечных, беременных и занемогших, первыми ворвались в зал, за ними ринулись все самостоятельно ходящие, следом вкатили параличных, лязгнули железные запоры, и сразу наступила тишина. Только громко и утробно икал кто-то, да свихнувшая, не в себе, бабка монотонно бубнила:

— Целовалась бы еще, да болит влагалищо…

Потом, после продолжительного ожидания, народ в зале заволновался, зашептал, послышались сумбурные аплодисменты, и на сцену взошла-таки феноманальная баба Нюра, поддерживаемая под ручку внучком Борисом. Кудесница была в глухом черном платье, черном же платке и сияющих козловых ботах, похоже, в тех, в которых Хорст возил ее на остров Костяной. Внучок наоборот был во всем белом, не считая розового галстука и длинного бардового пиджака, которому больше подходило название лепень. Плюнув на ладонь, он пригладил поросль на черепе, кашлянул и принялся вещать о том, что его баба Нюра встает на зорьке каждый день и молится приснодеве до завтрака, за что та приснодева матерь божья дает ей, бабе Нюре, благодать, дабы могла она излечивать всех больных, занемогших и страждущих. А еще баба Нюра живет уже давно в схиме, аскезе и святости, за что преподобный Иоан Железноборский, от паралича исцеляющий, также дает ей силы на дело врачевания и благопривнесения. В общем, народ, не сомневайся. Моя бабуся крута в натуре, экстрасенс в законе и не идет в сравнение ни с одним лепилой. За базар отвечаю. Я сказал.

И баба Нюра начала творить дивное. У семи старушек она изгнала бесов, у восьми мастерски сняла сглаз, сделала трем молодицам вечный приворот, с легкостью воссоединила двадцать семь семей, заговорила зубы у четырех болящих, избавила от порчи десять мужиков, а уж сколько народу благословила на процветание и успех — не сосчитать. Параличные уходили от нее на своих ногах, беременные забывали о токсикозе, лысый папик на глазах превратился в хиппи, а седой дедок в жгучего брюнета. А по рядам уже пошли миловидные девушки, предлагая то портретик бабы Нюры, троекратно осененный ее же благословением, то амулетик, сделанный ее внучком Борисом, то обладающий волшебной силой корень-оберег, выкопанный аккурат на Ивана-Купалу. Ну как же такое не купить? Если оно триджы осененное и на Ивана-Купалу?..

Хорст участия в волшбе не принимал, в процессе излечения не участвовал, ничего из осененного не покупал — держался эдаким посторонним наблюдателем и взирал на действо со здоровым скепсисом. Однако уже под занавес представления он вдруг услышал в голове призывный глас и ощутил горячее желание взойти немедленно на сцену. «Это еще что за хренотень?» — Хорст недоуменно усмехнулся, попробовал взять себя в руки, однако голос все никак не унимался, бубнил настойчиво и монотонно: «Иди на сцену, иди на с цену, иди на сцену». Конечно не так рокочуще и могуче, как в свое время при меричке, но все равно весьма доходчиво и чувствительно.

А сеанс одновременного изцеления между тем закончился, и народ, ошалев от увиденного, взбаламученно подался на выход. Ни фига себе, чудеса! Да еще нахаляву! Впрочем, учитывая стоимость портретов и амулетов, банальной халявой здесь и не пахло. Пахло волшебством.

Хорст словно во сне двинулся по проходу со всеми, однако, подгоняемый призывным голосом, подался не к дверям, а на сцену. Медленно поднялся по скрипучим ступенькам, молча, почувствовав почему-то вдруг радость, приблизился к улыбающейся, зардевшейся Нюре.

— Здравствуй, Епифан батькович! — несколько торжественно сказала она, поклонилась ему в пояс и троекратно, не то чтобы по-христиански, но очень трепетно, облобызала. — Ну вот и свиделись. Я как раз намедни сон видела. О тебе. Обо мне. О нас, о том, как на Костяной ездили. В руку, значит, сон-то, в руку. Ишь ты, какой стал. Седой, важный. Знамо дело, генерал. В Питер-то как, надолго? По делам али как? Вижу, приезжий ты…

Выцветшие глаза ее лучились радостью, морщинистый подбородок подрагивал, пергаментные губы растягивались в улыбке.

— Ну ты, бабуля, того, давай недолго. В натуре. — Внук Борис с ненавистью взглянул на Хорста и очень по-блатному цикнул зубом. — Нас народ ждет.

Снова цикнул зубом, сдвинул брови и двинул о чем-то толковать с толстой теткой, на рукаве которой значилось белым по красному: «Дежурная».

— Али как, — Хорст невесело оскалился, покачал оценивающе головой. — Ну а ты-то как сама живешь-можешь? Давно с Кольского-то приехала?

— Да уж почитай годков как пять, — Нюра часто закивала и улыбнулась застенчиво, как-то совсем по-девчоночьи. — Вон Бориска сманил, уж такой паренек шустрый. Такой шобутной. Приехал, значит, к нам на Ловозерье и говорит, что мол вы, Анна Александровна, с вашими способностями в этой глухомани так и загнетесь. Пора вам, пора вырываться на оперативный-то простор. У меня ведь, Епифан батькович, после того, как мы с тобой на Костяной сплавали, дар божий открылся. Вошел в меня сильный дух-покровитель, сохатый-самец. Вот с такими рогами. А потому всякую хворь могу теперь извести, будущее мне ведомо, и всю правду вижу. Вот ты, к примеру, хоть и генерал, но не наш, и не Епифан вовсе. Только все одно я тебе благодарная. По гроб жизни. Потому как тогда меня пожалел, сокровенного не тронул…

Ну вот, опять старая песня о самом главном!

— Ладно, ладно, сочтемся, — Хорст с вежливостью улыбнулся, соболезнующе вздохнул и, чтобы сразу отвлечься от темы, быстро и деловито спросил: — Ну а скажика-ка ты мне, Нюра, что меня в жизни ждет? Говори, как есть, режь всю правду-матку. Хотя бы на ближайшую перспективу.

— А на дальнюю и не скажу, потому как дело это очень не простое, хлопотное, — Нюра улыбнулась извиняюще, взяв Хорст за руку, посмотрела на ладонь, пожевала губами. — Так, есть, вижу. Ждет тебя, Епифан батькович, большая неприятность, труба говеная, казенный дом и встреча нечаянная. С сыновьями.

— Что? — Хорст, вздрогнув, пошатнулся, внутренне похолодел, затрепетав всем телом, непроизвольно отнял руку. — Как это с сыновьями? С чьими?