Вавилонская башня - Разумовский Феликс - Страница 132

Четыре свадьбы и одни похороны

Марина не успела ещё понять и сообразить абсолютно ничего – начиная от того, с какой стати вместо ранней осени вдруг воцарилась зима, и, кончая тем, откуда в лабораторном зале вдруг появился муж, которого она два часа назад самолично проводила на самолёт, причём муж изменившийся, поседевший, переживший что-то ужасное… Военная техника между тем обломала весь кайф Вене, жаждавшему прогуляться через периметр по воздуху, – могучие бронированные машины просто смели и американскую сетку, и наш бетонный забор. С самого первого танка, показавшегося в проломе, соскочил Лев Поликарпович Звягинцев, где-то по дороге благополучно потерявший свою инвалидскую трость. И бросился к дочери, почти не припадая на левую ногу:

– Маша! Мариночка!..

– Папа, – ахнула она, потому что папу минуту назад сбил отброшенный взрывом железный шкаф с оборудованием, и, тем не менее, вот он был живой и целый, приехавший почему-то на танке и не поймёшь, постаревший или помолодевший…

– Мне пора с вами прощаться, – проговорил Кратаранга. «Перстень силы» на пальце хайратского царевича тревожно пульсировал, предупреждая: времени осталось в обрез.

– Дедушке привет передавай, – сказал майор Собакин. – Тому, из музея.

Кратаранга покачал головой.

– В свой круг времени я уже не вернусь, – ответил он внешне спокойно. – Мне предстоит, как у вас принято выражаться, дорога в один конец. Всего на тридцать пять веков в прошлое, к диким кочевникам. Мой сын, рождённый в любви, скажет им Слово о справедливости и доброте. Через девять месяцев и четырнадцать дней на землю должен прийти человек, которого назовут Заратуштрой… Его отец останется в летописях под именем Поурушаспы из рода Спитама. – Кратаранга усмехнулся. – Ведь я же в изгнании, и моё имя должно остаться в Арктиде.

– Счастья тебе, – едва слышно пробормотала Фросенька. Она стояла в сторонке, не поднимая глаз.

Кратаранга вдруг повернулся к ней и протянул руку.

– Пойдёшь ли ты со мной, бесскверная дева, поселившаяся у меня в сердце?

– Товарищ командир, да как же это, – ахнула Фросенька, – товарищ полковник… Иван Степанович… как же так?

Тем не менее, за руку Кратаранги она ухватилась своими двумя.

– Старшина Огонькова, – строго произнёс Кудеяр, – командирую вас в прошлое с товарищем Кратарангой… И смотрите там у меня!

Фросенька кинулась к Ивану, подпрыгнула, расцеловала. Кратаранга обнял её, Атахш прижалась к их ногам…

– Ну вот, теперь получается, что и Заратуштра из русских, – скорбно вздохнул Женя Гринберг. Виринея перевязывала ему голову. – А ещё говорят – повсюду евреи!

Перстень Кратаранги вспыхнул двойным огнём, по оплавленной бетонной стене у него за спиной побежали радужные змейки, заклубился туман… Атахш вскинула голову, оглянулась на Чейза и жалобно заскулила.

Чейз, беспокойно вертевшийся около Риты, вдруг всхлипнул и припустил к подруге. Сперва шагом, потом во всю прыть. Понимая, ЧТО сейчас должно было произойти, Рита уже открыла рот удержать кобеля, что-то в его побежке подсказывало ей – он все же мог послушать её… остановиться… вернуться…

Она обеими руками захлопнула себе рот и не издала ни звука. Хрональный туннель уже начал поглощать Кратарангу, Фросеньку и Атахш, когда Чейз могучим прыжком преодолел границу миров, приземлившись чуть не на грудь хайратскому принцу… Полыхнула ослепительная вспышка, и клочок земли под стеной опустел. Остались только следы на закопчённом снегу.

Вот тут Рита рухнула на колени и неконтролируемо разревелась. Жизнь была кончена, она своими руками отправила неведомо куда самое дорогое ей существо.

– Я его предала, – икая и всхлипывая, рыдала она в объятиях Джозефа Брауна. – Я его предала, как же он там один, он же меня искать будет…

– Во дают чуваки, – сказала Натаха. Бывшая блаженная озиралась по сторонам, все-таки год с лишком беспамятства, это вам не хухры-мухры. – Юрка, может, хоть ты объяснишь, наконец, что тут вообще происходит?

– Дедушка… Ганс Людвиг, – пробормотала Женя Корнецкая. Она медленно приходила в себя на руках у Глеба Бурова, вынесшего её наружу. – Дедушка?

– Женечка. – Ладони, которые могли принадлежать только Эдику (или все-таки Леонтиску?..), гладили её лицо, убирали со лба мокрые волосы. – Женечка, милая, он… Он ушёл от нас. Он говорил, может получиться очень сильный обратный разряд… Собирался принять его на себя… Женечка, он не мучился. Он просто улыбнулся и…

У неё тотчас встала перед закрытыми глазами последняя улыбка Леонтиска.

«Дедушка!!! Ганс Людвиг!!! Дедуля!!!»

«Да, девочка моя. Я тебя слышу».

«Дедушка, они сказали, что ты…»

«Я всегда буду с тобой, родная моя. Смерть ничего не значит. Я всегда буду с тобой…»

…Ну а дальше жизнь потекла своим чередом, хотя, конечно, ничто уже не могло быть в точности как прежде. Бывший Ленинград, переживший вторую блокаду, на полном серьёзе намеревался учредить звание «Герой Питера», ибо этим прозвищем покрывались все исторические названия города, – и по большому счёту поплёвывал, что станут думать ревнивцы в Первопрестольной. Физическим воплощением награды должна была стать Золотая Звезда, увенчанная адмиралтейским корабликом. Самым первым кандидатом на присвоение нового звания по всеобщему и единодушному согласию называли бесстрашного майора Собакина. Вторым – немецкого интернационалиста фон Трауберга, ценой своей жизни обеспечившего решительный штурм. Единичные голоса усомнившихся смолкли после того, как стало известно: германский учёный завещал развеять свой прах над старой линией обороны. В отношении последующих кандидатур мнения расходились. Кто-то называл командира танкистов, чья машина первой проломила институтский забор, ещё кто-то выдвигал девятизвездочного генерала Владимира Зеноновича…

Аэропорт «Пулково» снова беспрепятственно принимал самолёты, от громадных аэробусов до маленьких частных. Их по-прежнему встречали у границы ярко-красные истребители и вели до самой посадки, но теперь это был скорее почётный эскорт.