Вокруг света по меридиану - Файнс Ранульф - Страница 61

В ту ночь полицейский любезно разрешил нам переночевать в котликской тюрьме. Там были три крошечные камеры, в них было очень темно, зато не тревожили ни дождь, ни комары, и мы с благодарностью разложили там спальные мешки. К несчастью, какой-то эскимос спьяну взбесился и вышвырнул Чарли из камеры. Однако, потеснившись, мы могли нормально спать в другой камере. Но часом позже другой эскимос начал угрожать расправой самому полицейскому, и тот, совершенно естественно, нанес ему предупредительный удар, а затем поволок потенциального убийцу в нашу камеру. Мы снова стали бездомными.

Однако удача сопутствовала нам. В ту неделю шел юконский лосось — это ежегодное событие, из которого извлекают большие деньги как эскимосы, так и живущие восточнее индейцы, у которых есть сети, лодки или иные специальные снасти. Таким образом, вскоре открылась ветхая рыбозакупочная база Котлика. Какая-то частная компания, которая платила наличными местным рыболовам, обрабатывала и упаковывала улов, затем, раз в сутки, отправляла продукцию на небольшом самолете, взлетно-посадочной полосой которому служила полоска грязной травы. Люди этой компании позволили нам выспаться у них на полу и угостили кофе с вафлями.

Мы поднялись очень рано. Дождь прекратился, и я пошел поблагодарить полицейского.

«Будьте осторожны, — сказал он, — большую часть года на полторы тысячи километров вверх по реке не встретишь быстрин. Зато сейчас время летних ветров. Я повидал волны, которые ничуть не меньше тех домов, что стоят на реке. В некоторых местах ни один речник не станет работать в это время года, когда дует ветер. Да, не повезло вам. Ей-богу, вы можете запросто утонуть».

«Но вы же говорите, что порогов нет», — запротестовал я.

«Да, но это нечто иное и так же плохо для лодки. Может быть, даже хуже. Вот смотрите: ветер дует вдоль речного каньона и нагоняет воду. Все, что для этого нужно, — так это чтобы сильный южный ветер врывался в каньон, а вода текла бы против шерсти».

Он сделал набросок на пыльном полу своей хибары. Я успел заметить, что жена у него — симпатичная эскимоска.

«Бегущая по течению мелкая рябь перерастает тогда в стоячие волны, которые ряд за рядом идут почти вплотную друг к другу. Если вы угодите в такое, то увидите Доусон так же, как я — врата рая».

Я поблагодарил его, но эти последние слова поразили меня.

«Вот вы говорите, что эти волны высотой с дом. Что вы имеете в виду?»

«Около четырех метров высотой, друг мой. Да, метра три с половиной».

Мы пустились в путь примерно в середине дня. Три наши лодки отлично слушались руля несмотря на то, что были до отказа загружены горючим. Мы прошли мимо заброшенных деревушек Нагучик и Гамильтон до прохода Нуначик. Деревья стояли сомкнутыми рядами по обоим берегам реки; так было до Краваксарака, покуда мы не вошли в главный рукав Юкона — Куикпак. Часов через пять тот в свою очередь вывел нас на плес, где было множество сплошь покрытых лесом островков, а сама река, мощная, с бурой водой, внезапно разлилась вширь до трех километров и более. Здесь легко затеряться в лабиринте извилистых проток, однако у нас были точные карты.

Кстати сказать, вскоре после нашего плавания по Юкону тридцатипятилетний американец Карл Маккун решил пожить в одиночестве на Аляске в какой-то дикой долине, чтобы заняться фотографированием первозданной природы. Когда восемь месяцев спустя за ним прилетел самолет, обнаружилось, что бедняга пробыл в одиночестве слишком долго: обмороженный, голодный, потеряв рассудок от страха, он пустил в себя последнюю оставшуюся у него пулю. Дневник, который он оставил, начинался мажорными впечатлениями о красоте короткой весны и криках чомги, а когда холода и одиночество сомкнулись над ним, заканчивался каким-то бредом.

Мы тоже оценили тишину и покой этих мест, первозданную прелесть пейзажей и редкие, мгновенные встречи со зверьем: лисами, медведями и множеством речной птицы. Нам пришлось внимательно следить за рекой, чтобы не напороться на отмель или плавающие бревна, однако просторы реки оставались у нас за кормой миля за милей. Мы продвигались вперед даже сумеречной ночью, обходясь почти без сна, и преодолели уже 240 километров. Однако, даже достигнув приречного поселения Маршалл, мы все еще опаздывали на неделю по сравнению с расписанием и почти не надеялись наверстать упущенное время. Каждый потерянный час на этой исцеляющей душу реке мог означать, что в будущем нас ожидает лишний мучительный груд на Дальнем Севере, потому что мы уже действовали в тесных пределах восьминедельного полярного лета. Один из подвесных моторов забарахлил, Чарли не сумел устранить неисправность, поэтому в Маршалле я заключил сделку с эскимосом по имени Симеон. Он был владельцем трех подвесных моторов и заявил, что готов продать один из них. Это был настоящий гордец, он решил покуражиться, дав мне понять, что его не так-то просто уговорить. В ожидании ответа я был вынужден ходить за ним по пятам. Сначала он отправился за покупками в единственный здешний магазин, лишь изредка удостаивая меня улыбкой. Так он обдумывал мое предложение. Затем я пошел вслед за ним на берег реки к старому приземистому сараю, похожему на курятник, у которого сквозь стропила пробивался пар, так как это была деревянная сауна. Эскимос протиснулся внутрь сквозь единственный вход — низкую дыру и, наверное, занялся раздеванием. Все, что я мог разглядеть, — это несколько пар костлявых ног. Я прохаживался снаружи минут двадцать, прихлопывая комаров. Когда мой старик появился снова, его кожа блестела; он посмотрел на меня и кивнул головой. Сделка состоялась.

На следующий день мы отчалили, однако через три часа тонкая деревянная планка на корме моей алюминиевой лодки, где помещался мотор, треснула, мотор сорвался в воду и утонул; его не удержал даже страховочный трос.

Я вытащил запасной мотор (облегченную восемнадцатисильную модель) и приделал его вместо утерянного. Мы продолжали идти вперед, но довольно медленно. Я скрежетал зубами от бессильной злобы, старался думать о царе Соломоне и лилиях, но напрасно — меня одолевали сомнения.

Временами река сужалась, однако после бесконечных долгих часов борьбы с сильным, 13–15 км/час, встречным течением, устремлявшимся нам навстречу по одетому в скалы каньону, она все-таки стала шире в том месте, где мы миновали одинокую деревушку Русская Миссия. Высоко над деревней, на одетом лесом холме вырисовывался силуэт русской православной церкви. Через полчаса я оглянулся назад и увидел, что лодка Чарли, дрейфуя, кружит на середине реки. Его мотор словно приказал долго жить — и Чарли не мог запустить его. Не оставалось делать ничего другого, как только развернуться и плыть по течению в Русскую Миссию для ремонта.

Брин явно пал духом и сказал, что желал бы провести здесь сутки, чтобы сфотографировать деревню, церковь и кладбище с традиционными православными крестами. Его делом была фотография, а он еще не добился ощутимых для себя результатов. Он был бы прав, если бы переложил всю ответственность за это на мои плечи, поэтому я неохотно согласился, хотя во мне все кипело при мысли о потерянном времени, которое повлечет за собой его желание.

Меня раздражала также некомпетентность Чарли в работе с подвесными моторами. Однако, как я отлично понимал, в этом я был виноват сам, потому что даже во время экспедиции у нас было достаточно свободного времени, чтобы Чарли мог получить дополнительный инструктаж в разных центрах, где продавались такие подвесные моторы.

В тот вечер я снова связался с Джинни. С помощью друзей в Лондоне она нашла концерн в Манхэттене, называвшийся «Морган Стэнли», который любезно согласился купить для нас 5,5-метровый бостонский вельбот. Босс компании «Эвинруд», которого Джинни в конце концов обнаружила в Гонконге, согласился предоставить нам два шестидесятисильных подвесных мотора.

Новый вельбот был уже получен в Ванкувере, и Симон завершил некоторые простые переделки, которые выполнили на местной верфи, включая дополнительное покрытие корпуса из фибергласса. Теперь Джинни предстояло быстро организовать доставку лодки в Инувик.