Золотой автомобиль [Авантюрист] - Рэйтё Енё - Страница 60

Глава двадцать первая

1

Чудовище по имени «альфа-ромео» было обезврежено. С потерей всех золотых частей оно утратило свою агрессивность. Его душа перешла к победоносному войску Абе Падана, который смог теперь вооружиться достойным образом.

А Горчев?

Среди населения южных оазисов Сахары еще и по сей день бытует легенда о призраке – оборванном солдате, который блуждал по пустыне в компании не менее странного льва и награждал оплеухами тех, кто отказывался давать ему пропитание.

Мало-помалу Горчев добрался до границы Сахары и увидел вдали расплывчатый контур горной цепи Дже-бел-Сагро. Вечером он разложил костер и чувствовал себя вполне умиротворенным в обществе преданного льва.

Он растянулся на песке и зевнул.

– Видите ли, господин Вендринер, теперь, когда дело кончено, я, пожалуй, склонен согласиться с господином Лабу. Прежде чем думать о женитьбе, не мешает набраться серьезности. Я понимаю, что в почтенном возрасте, которого вы достигли несмотря на плохое здоровье, такие темы вас мало занимают. Вы очень предусмотрительный хищник, господин Вендринер, и потому я уважаю ваше решение, хотя и не восторгаюсь им: разве похвально жить у людей в плену, а не наслаждаться свободой в пустыне?

Лев пожал плечами и хмуро отмахнулся.

– Понимаете, господин Горчев, – заговорил он меланхоличным тоном усталого коммерсанта, – мне, старому артисту, куда любезней сидеть в кафе среди жонглеров с дрожащими руками и охрипших зазывал – ведь я принадлежу к ним всей душой.

Обидно, что никто, увы, не может вылезти из своей шкуры! Ну кто в наше время захочет рассиживаться в кафе со львом да еще играть с ним в картишки?

– Что это значит, господин Вендринер? Вы умеете говорить?

– Отнюдь нет. Вам это снится. Какая разница, в сущности? Поверьте, нет никого счастливее старого циркового артиста. В Ольмюце я знавал Эдмунда Глача – непревзойд„нного мастера сальто-мортале. И что же? Я видел, как он шествовал на двух костылях и с тремя пинчерами в погребок ратуши – он упал с трапеции. И он был счастлив, хотя его жена устраивала скандалы каждый день: его жена – чудо иллюзиона, знаменитая Мса Митта, ее тайну не могли разгадать величайшие профессора, хотя, на мой взгляд, эту даму следовало бы не разгадывать, а просто задушить… Вот так-то. Толкуют о золотом веке артиста. В нашей профессии возраст надо понимать наоборот: артист всего ближе к смерти, пока он молод, ведь он рискует жизнью каждый вечер и даже днем – за пониженную плату. И Глач днем любил пить кофе с музыкальным агентом по имени Траут-ман – ему-то он и выложил тайну магического ящика.

– Меня поражает ваша манера разговора, господин Вендринер.

– Что тут особенного? – равнодушно пробурчал хищник. – Вы тоже мастер языком трепать. Мой родственник Герман Вендринер и некий капитан Сплендид работали с одной труппой – сорок танцующих тюленей; они пили каждое утро горячую воду из источника св. Маргариты, а вода оказалась радиоактивной. Какой толк, что я царь зверей! Хельфейзен, к примеру, был королем велосипеда, а теперь его зовут Ерабек, и он служит привратником в Гёрлице. Родина артиста создается из афиш.

– Но ведь вы когда-то преследовали других зверей, и газели бежали очертя голову, услышав приближение грозного Вендринера. По Лафонтену, вы цените свободу больше жизни.

Господин Вендринер неторопливо раскурил сигару.

– Вот что я вам скажу, господин Горчев. Вы, к приметру, шляетесь по свету королем бездельников. Я не знаю, о каком Лафонтенс вы говорите, я что-то не помню такого билетера в нашем цирке. Открою-ка я вам секрет: я ведь родился в ш„нбруннском зоопарке, то есть в Вене. По железной дороге и на корабле меня привезли в Сахару, а потом представили наивному покупателю в стальной сети. Ну и поездка была, лучше уж не вспоминать. А надо было терпеть – пойманный в пустыне лев стоит дороже. Я единственный импортированный в Сахару лев, уважаемый господин Горчев. Я ведь не подлинный Вендринер. В Ш„нбрунне у меня заходилось сердце, когда кричал павлин. Где они, старые добрые времена? – глубоко вздохнул лев, надел пенсне и углубился в «Новый венский журнал».

Горчев с воплем проснулся. Занималось утро. Господин Вендрииер лежал рядом, дыша, как старый астматик.

2

Десять дней прожил господин Ванек у певицы. Жил он главным образом в шкафу.

Лаура Депирелли позаботилась об электрическом освещении на нижней полке, а также о книгах для чтения. Она строила планы путешествий в дни и часы, свободные от занятий. Прилежная актриса репетировала часами. На десятый день господин Ванек вылез из шкафа как раз в процессе музыкальных штудий.

– Добрый день, я пошел, – возвестил секретарь. И прежде чем ошеломленная певица и до смерти напуганный аккомпаниатор успели вымолвить хоть слово, господин Ванек удалился в приступе больного самолюбия; бог знает, что именно его беспокоило, однако направил он свои стопы прямо в форт св. Терезы.

– Доложите сержанту, – твердо приказал он часовому, – что я заблуждался на ваш счет. Легион – это просто рай.

Господин Вюрфли присутствовал при церемонии надевания наручников:

– Вы с ума сошли! Добровольно явиться! – прошептал он.

– Это зачтется как смягчающее обстоятельство. Поласковее будут расстреливать.

– Знаете, Мегар снова под арестом.

– А разве его выпускали? Мне он симпатичен, этот Мегар.

– Но ведь он вас опять изобьет!

– Но не запоет. И это кое-что да значит! На шестой день в арестантскую явились лейтенант и ефрейтор.

– Вот вам парадная униформа. Одевайтесь.

– Понимаю… Меня сейчас расстреляют?

– Вполне возможно. На дворе выстроен весь гарнизон, – сообщил ефрейтор, но лейтенант его оборвал:

– В высоких инстанциях известно, где вы были две недели и сколько вы перестрадали.

– Особенно днем после двенадцати.

– Тс-с! О вашем вояже никаких подробностей не сообщали, и я попросил бы вас не распространяться на эту тему. Вы меня понимаете?

Господин Ванек покраснел, опустил глаза и решил, что все понял.

Когда его вывели, он осмотрелся со слезами на глазах. Казнь, безусловно, торжественное мероприятие: весь гарнизон форта выстроился в каре. Солнце светило на господина секретаря, он изо всех сил задрал голову, чтобы насладиться яркими лучами в последний раз.