Последний проект - Ридпат Майкл - Страница 115

Я перечитывал письмо снова и снова, лишь для того, чтобы убедиться в том, что я все понял правильно. Во мне бушевал ураган противоречивых чувств. Во-первых, это был первобытный восторг от того, что мне предстояло стать отцом. Скоро на свет должно было появиться маленькое человеческое существо, в создании которого я тоже принимал участие.

Но увижу ли я его когда-нибудь?

Мы не планировали иметь ребенка. Более того, мы даже никогда не говорили о детях. Мы как бы молча соглашались с тем, что это — вопрос отдаленного будущего и что здесь таится потенциальная конфликтная ситуация, наступление которой нам хотелось по возможности отдалить.

Для неё, как и для меня, принадлежность к разным религиозным конфессиям и национальные различия никакого значения не имели. Совсем напротив, это освобождало нас от влияния тех традиций, в которых мы воспитывались с детства. Но как быть с нашими детьми? Мне хотелось взрастить наших будущих отпрысков в английском духе, что означало частную школу и хотя бы поверхностное знакомство с Англиканской церковью. Я хотел это не ради себя, а ради своих предков, перед которыми я испытывал чувство долга. Титул, не имеющий для меня никакого значения, должен перейти к моим детям, так же как и часть традиций, в которых я был воспитан. Суть проблемы заключалась в том, что Лайза, как я подозревал, испытывала точно такие же чувства, но только с обратным знаком. Иудаизм, как известно, наследуется по женской линии.

Как бы то ни было, но в данный момент все эти рассуждения имели чисто академический интерес. Лайза была беременна. Она намеревалась потребовать себе все права на ребенка и оставить его у себя в Калифорнии. Внутренняя ирония ситуации меня задевала. И задевала очень болезненно. Помимо моей воли получалось так, что я следую всем худшим традициям своей семьи, разбрасывая своих отпрысков по всем уголкам земного шара. И я, наверное, в сотый раз задал себе вопрос, нет ли у меня где-нибудь братьев и сестер, о которых отец не удосужился мне сказать. Как я мог оказаться таким снобом, чтобы цепляться за этот глупый титул? Одним словом, получалось так, что я — несмотря на все свои старания — оставался все тем же вшивым англичанином, желающим видеть в детях свое подобие. Итак, ребенку повезет, если его будут держать от меня подальше.

Перестань нести чушь, сказал я себе. Ведь для тебя не имеет никакого значения, кем будут твои дети — англичанами, американцами, евреями или индусами. Для тебя будет иметь значение лишь то, что твоего ребенка родила Лайза.

Я не сомневался в том, что стану хорошим отцом, а она — прекрасной матерью. Я представил, как мы все вместе веселимся. Папа и мама весело хохочут, а их несмышленое дитя что-то радостно бормочет, пуская пузыри. Итак, теоретически мы могли бы создать превосходную, крепкую семью.

Если Лайза предоставит нам такой шанс.

Мне хотелось как можно меньше выходить на улицу, поэтому я заказал себе пиццу и сел сочинять письмо Лайзе. Послание я собирался адресовать её мамаше в надежде, что та передаст его дочери. К тому времени, когда прозвучал звонок, я успел написать и отправить в корзину несколько вариантов.

Оказалось, что ко мне пришел Мартинез. Я пригласил его в гостиную и, указывая на пиццу, спросил:

— Не желаете?

— Спасибо, нет. От всех видов фаст-фуд я стараюсь держаться подальше.

— Я думал, что при вашей работе это невозможно.

— Обожаю бороться с трудностями, — ответил он.

Я внимательно посмотрел на его фигуру. Парень был в отличной физической форме. Худощавый, но в то же время очень спортивный.

— Присаживайтесь, — сказал я. — Прошу прощения, что не приглашал вас ко мне раньше, но мне показалось, что на улице вы себя чувствуете лучше, чем в помещении.

— Вы правы. Именно об этом я и хотел с вами поговорить.

— Слушаю.

— Сержант Махони нас отзывает. Говорит, что у него нет оснований продолжать за вами наблюдение.

Мне стало как-то не по себе. Оказывается, я до сих пор и не подозревал, насколько успокаивающе действовали на меня мои почти невидимые компаньоны.

— Но разве ему не известно, что меня пытались убить?

— Не забывайте, что формально мы всего лишь следим за вами, а вовсе не охраняем.

— Боже мой, — пробормотал я.

— Строго говоря, я не должен здесь находиться, — улыбнулся Мартинез. — Полицейскими правилами не предусмотрено, чтобы коп информировал подозреваемого, что его хвост исчезает.

— Понимаю, и благодарю. Неужели сержанту Махони плевать на то, что меня застрелят?

Мартинез в ответ лишь пожал плечами.

— Он меня не очень любит, не так ли?

Мартинез снова ограничился молчаливым пожатием плеч.

— А, как вы?

— Я всего лишь тупой полицейский, выполняющий приказы начальства, — сказал Мартинез, поднимаясь на ноги. — Но мне очень не нравится, когда убивают невинных людей. Если вас что-то серьезно обеспокоит, позвоните. — Он вытянул из бумажника визитку и вручил её мне. — И советую соблюдать осторожность.

— Спасибо, — сказал я, принимаю карточку. — Постараюсь.

Уснуть я не мог. Те, кто хотели меня прикончить, обязательно повторят свою попытку. Они просто обязаны это сделать. Когда за мной был полицейский хвост, у меня оставалась хоть какая-то надежда на защиту. Теперь я лишился и её.

Скорее всего, Махони просто вычеркнул меня из своего списка подозреваемых, но это событие, которого я так долго ждал, показалось мне этой длинной ночью вовсе не утешительным. Бороться со страхом, находясь в одиночестве в четырех стенах было чрезвычайно трудно. Мне страшно повезло, что стрелявший в меня человек промахнулся. Но убийцы, вне сомнения, повторят попытку. Спрятаться я не мог и избежать пули, по всей вероятности, мне не удастся. Я, правда, мог оттянуть гибель, полностью замкнувшись от внешнего мира. Я могу опустить жалюзи и существовать, делая заказы в пиццериях, китайских или индийских ресторанах.

Я лежал в постели, которая представлялась мне огромной, а сам я казался себе совершенно крошечным и одиноким. Мне так не хватало рядом с собой теплого тела Лайзы и её объятий, которые могли бы меня успокоить и вселить в мое сердце отвагу. Если бы она была рядом, то я без страха думал бы о возможной смерти. Однако Лайза находилась далеко, а ночь была полна ужаса.