Немецкий детектив - Кирст Ханс - Страница 74

— Жив. Но состояние неважное…

Томашевский удивлялся, как равнодушно Фойерхан воспринимает приговор судьбы. Выглядело это так, словно у него в рукаве спрятан какой-то невероятный козырь. Что же он задумал? И как же мало изменился за эти три года!

Фойерхан встал и подошел к массивной решетке. Обеими руками оперся на прутья и воспаленными глазами взглянул сверху вниз на Томашевского. Выглядел он так мощно и грозно, что Томашевский инстинктивно полез в карман за «береттой».

— Долго еще будет тянуться эта комедия? — спросил Фойерхан.

— Не знаю…— Томашевский ощущал усталость и изнеможение. Он мечтал о сне, о долгом глубоком сне. Тут перед его глазами встала весьма соблазнительная картина. Он сидит в старомодном кресле-качалке, окруженный заботами вышколенных сестричек, с сентиментальным романом на коленях, временами понемногу его почитывая. Мир за свежевымытым окном его больше не интересует, он не должен решать никаких проблем, ими занимаются другие. Все осталось в подернутом дымкой воспоминаний прошлом. Страхи превратились в невинные воспоминания, те самые страхи, которые в его собственных глазах лишали его будущего.

— Деньги тебе понадобились для фирмы? — спросил Фойерхан.

Томашевский медленно кивнул. Тыканье его болезненно задело; он почувствовал, как давит на глазные яблоки, как всегда, когда он был растерян и обижен. Едва сдержался, чтобы не ответить: «Я больше не могу!» — и расплакаться. Вспомнил сцену из «Войны и мира»: разгромленная наполеоновская армия, застигнутая морозами, отступает на запад. И один за другим оборванные солдаты падают на снег в ожидании неминуемого конца, ибо смерть лучше, чем такие муки… Томашевский буквально чувствовал, как ему хочется кинуться в снег и ощутить краткий миг благословенного покоя.

— Сузанна знает? — спросил Фойерхан.

— Сузанна? — Томашевский хрипло рассмеялся.— Мы уже давно не живем вместе. Она переехала в Вильмерсдорф.

Ему понравилось, что Фойерхан любой ценой пытался поддерживать разговор, и вместе с тем расстроило упоминание Сузанны. Она была права: он слабак! Бездарный неудачник. Никогда так и не набрался сил взяться за что-то стоящее, всегда плыл по течению, надеясь, что все проблемы решатся сами.

— И что, по-твоему, будет дальше? — обвиняющим тоном спросил Фойерхан. Говорил, как начальник, выговаривающий подчиненному за небрежность.— Ты же не можешь меня тут держать до скончания века — в один прекрасный день все раскроется!

— А что мне делать? Отпустить тебя — значит сунуть голову в петлю. Ты тут же побежишь в ближайший полицейский участок и меня выдашь.

— Еще чего! Мне деньги нужны не меньше, чем тебе! Даже еще больше. У меня долгов больше, чем волос на голове. Больше тридцати тысяч — и с каждым месяцем все новые. Так что давай поделимся, и я даже не пикну. Ведь мы старые приятели!

Томашевский рассмеялся.

— На этот трюк я не куплюсь! Ты что, считаешь меня полным идиотом? Нет, милый мой! Когда все кончится, ты заявишь полиции, что сделал это все, только чтобы выбраться отсюда.

Фойерхан застонал.

— За тридцать тысяч я готов молчать о чем угодно.

Томашевский задумался. «Фойерхан говорит дело. Вполне правдоподобно, что у него такие долги — он всегда жил как вертопрах. С другой стороны, тогда он всю жизнь будет держать меня в руках и шантажировать до бесконечности…»

Так он и сказал.

— Это бессмыслица,— протестовал Фойерхан.— Ведь ты точно так же держал бы в руках меня!

Томашевский продолжал колебаться. Уже в школе Фойерхан пользовался репутацией великого хитреца. Он был большим приспособленцем и всегда присоединялся к тому, кто предлагал более выгодные условия.

— Раз ты меня уже подвел,— отрезал Томашевский, избегая смотреть Фойерхану в лицо. И не без причины.— Тогда, когда я на школьной экскурсии прилепил доктору Нойману на объектив кусок пленки.

— Ах, это! — Фойерхан проглотил слюну.— То было совсем другое дело. Нельзя и сравнивать. Тогда у меня просто так сорвалось… И все это сплетни!

Томашевский взвешивал плюсы и минусы предложения Фойерхана. Если его отпустить, тут же исчезнут все заботы. И деньги есть, чтобы заставить его молчать. Но если банковский клерк умрет, он неизбежно будет обречен на милость и немилость Фойерхана. Сомнения все крепли, и он поделился ими с пленником.

— Кассир не умрет! — убежденно заявил Фойерхан.— А если бы и да — я тебя поддержу. Да я сделаю для тебя все, что захочешь… Я…

Томашевский уже не слушал.

— Кроме того, не забывай о полиции. Следствие идет полным ходом. Неминуемо выяснится, кого похитили. И если ты вновь появишься на сцене, тебе допросят и узнают, где ты все это время был.

Фойерхану понадобилось несколько секунд, прежде чем он нашел контрдоводы и сам увидел, насколько они слабы.

— Могу сказать, что я все ночи шлялся по барам.

— Спросят про имена, время и свидетелей.

— Клаудия подтвердит, что я во время налета и потом всю ночь был у нее. Если пообещаю, что через две недели мы поженимся, сделает все, что угодно. А если я в полиции заявлю, что ни о каком ограблении не слышал…

— А если тебя опознает кассир?

— Это ошибка!

— Нет! — Томашевский снисходительно усмехнулся.— Я не хочу тебя убивать, Бог мне свидетель. Но если тебе не придет в голову ничего получше, придется.

Он вновь почувствовал себя на коне. Верил, что предоставил Фойерхану достойный шанс, и ему полегчало. Он был готов его немедленно отпустить, если тот придумает приличный вариант, если появится возможность уладить проблему гуманно, он рад будет ею воспользоваться.

— Ничего лучше тебе в голову не приходит? Иногда у тебя столько идей…

— Купи мне фальшивый паспорт, и я обещаю покинуть Германию.

— Не будь смешон! Мне нужны гарантии — надежные гарантии, что ты меня не выдашь.

Тогда Фойерхан попробовал зайти с другой стороны.

— Что тебе даст моя смерть? Что будешь делать с трупом? От него придется избавиться — а вдруг тело найдут? Тебя могут заметить, еще когда ты будешь его прятать!

— Я могу закопать его здесь, в погребе…

— А сможешь ты жить рядом с ним? На это у тебя не хватит нервов. Слабо!

— Это моя забота.— Чем слабее виделся выход, тем спокойнее и выдержаннее был Томашевский. Он сам не понимал этого. Не понимал самого себя. «Я не могу рассчитывать даже на свою трусость»,— горько подумал он.

Фойерхан заходил по камере. Томашевскому казалось, что он видит, как лихорадочно работает его мозг. Пиджак он бросил на диван и расхаживал в одной рубашке. Но все еще не распустил галстук.

— Еще кое-что,— вновь начал Фойерхан.— Люди будут спрашивать, где ты взял столько денег.

— Эта проблема решена.— Томашевского бесило, что диалог их тянется так спокойно и обыденно. Вовсе не чувствовалось, что он победитель, хозяин положения, что в его руках жизнь и смерть пленника. Ах, как он ненавидел Фойерхана, который не собирался покоряться! Возможно, все пошло бы иначе, если бы тот просил пощады, молил и жаловался на судьбу. Почему же он такой гордый и неподатливый? Черт, ведь это не в ресторане спорить с заказчиком о поставке мебели для кабинета!

— И что ты скажешь? — спросил Фойерхан с недоверчивой ухмылкой.

— Я бы не связывался с этим, не одолжи мне дядя сорок тысяч марок,— гордо пояснил Томашевский.— Я подделал договор, и мои люди теперь думают, что он ссудил мне сто тридцать тысяч.

Казалось, Фойерхана это разочаровало.

— Ну да?

— Видишь, я не так глуп, как ты думаешь!

— Но если полиция установит, что меня взяли в заложники,— заметил Фойерхан,— она займется и моими знакомыми.

— Разумеется. Но мы не виделись больше десяти лет.

— Все равно тебя найдут. А потом и меня — в этом подвале.

— Но тебя не…

Фойерхан не дал договорить:

— Ну а если меня тут не будет, против тебя не будет никаких улик.

— Ты прав,— признал Томашевский.— Но их не будет и, если я избавлюсь от трупа.

— Найдут следы крови!