Тайная тропа к Бори-Верт - Жиляр Мадлен - Страница 14

— Как ты выросла. Похожа на цыганочку. Скоро будешь совсем взрослой, — и поцеловал ее.

Все собрались на кухне. Только Сидони обслуживала посетителей на террасе. Рено задавал вопросы, и из ответов на них выяснялось, как обстоит дело.

Да, в полицию сообщили.

Да, по радио объявили.

Да, на автостанциях в вокзалах спрашивали. И вообще спрашивали всех в округе!

Да, полицейские и ребята-велосипедисты обыскали все окрестности.

Да, Сорг и его притоки почти пересохли, там не утонешь…

Словом, нигде никаких следов…

Рено достал сигарету, закурил, потом, спохватившись, извинился и протянул пачку остальным. Но все отказались.

— Итак, продолжим, — сказал он. — Получается какая-то ерунда. Эстер, в твоем большом кофейнике, в том, голубом, в цветочек, не осталось кофе?

— Теперь у нас есть Принцесса, — сказал дядя Антуан, оживившись.

— Ого! Принцесса? Откуда ты ее взял? Неплохо устроился.

Жан-Марк и Лоранс переглянулись. Где то беззаботное время, когда они с мамой читали загадочное письмо из «Бори-Ве»?

— Ах, кофеварка. Отлично!

— Сейчас я сделаю, — сказал Жан-Марк.

— Так это он управляется с Принцессой? — спросил Рено у Лоранс.

Она кивнула.

— Ах, да! Забыл спросить, у мамы все в порядке?

Лоранс снова молча кивнула.

Жан-Марк принес на подносе чашки с кофе.

— Кофе просто превосходный! Теперь дела «Бори-Верт» пойдут на лад.

— Если бы! — вздохнул Антуан.

— Я думаю так, — вернулся к предмету обсуждения Рено, — если бы их похитили, не пропало бы покрывало. Эта пропажа подтверждает, что они сбежали из дому. Им что, здесь не нравилось?

— При мне, — с нажимом сказала мадам Трюшассье, — им жилось прекрасно. Все их любили, баловали… Ну, а стоило мне уехать…

— Ну уж! — хором возмутились Жан-Марк и Лоранс.

Рено взглянул на них и повернулся к мадам Трюш:

— Значит, все их любили? Так вы думаете, после вашего отъезда они так истосковались, что бежали из опустевшего без вас дома?

Эстер дотронулась рукой до его колена, как бы говоря: «Оставь, сейчас не время потешаться над беднягой», — но было заметно, что она сама еле сдерживает улыбку.

— Ну, а вы, дети, что вы об этом думаете? — спросил Рено. — Вы ведь дружили с ними? Может быть, они говорили вам что-нибудь такое, что могло бы навести нас на след?

— Да мы как-то мало общались… — промямлила Лоранс. — Эммелина все ходила гулять с Дидье.

— Ручаюсь, Лидия, это приличный мальчик, — сказала «бабуля» Трюшассье. — Иначе я бы ни за что не разрешила.

— А где же этот приличный мальчик Дидье? Он-то что говорит?

Тетя Лидия и мадам Трюшассье в один голос запротестовали:

— Эммелина никогда бы… никогда!

— В чем дело! — перебил их Рено. — Я вовсе не хочу сказать, что она сбежала с этим самым Дидье. Это на нее совсем не похоже. Просто, может, ему что-нибудь от нее известно.

Ему рассказали, что Дидье сейчас крутит педали на склонах Альпин, что ему звонили в Сен-Реми и что ни он, ни его товарищи ничего не знают.

— Так… Ну, а Режинальд что поделывал?

Жан-Марк тяжело вздохнул и разом выложил:

— Вот что, папа… В общем, Режинальд мог обидеться… Я его запер на чердаке, но он сам…

Мадам Трюшассье громко вскрикнула. Рено встал со стула.

— Здесь страшная духота, — сказал он. — Выйдем-ка на воздух, Жан-Марк, там все-таки веет ветерок с Ванту.

Лоранс взглядом проводила их до двери. Она была мрачнее тучи.

Эстер подтолкнула ее локтем и шепнула:

— Иди и ты с ними, объясните отцу, что и как…

С выцветшего, белесого неба солнце беспощадно изливало свой жар на землю. Ничего похожего на обычный лучезарный день горного Прованса. Все цвета и запахи как будто сгустились. Острые листики самшита казались блестящими железками. Аромат трав стал приторным и тяжелым. В углу сада угрожающе, как обнаженный клинок, возвышался кипарис.

— Так ты, значит, запер Режинальда на чердаке. И что же было дальше?

— Ну, он плакал, колотил в дверь, надо было тут же выпустить его, но я очень разозлился. Эстер была права — он действительно испугался.

— Да, но Жан-Марк не сказал тебе, — вмешалась Лоранс, — что Режинальд еще до этого запер его в погребе и как раз тогда, когда Жан-Марк был позарез нужен. Вообще, Режинальд с первого дня все время изводил Жан-Марка, то он кофеварку крутит, то переставляет все с места на место. Никогда ничего не найдешь! Выкидывает какие-то дурацкие штучки. Несешь, например, поднос, а он толкает тебя под руку и корчится от смеха, когда все льется на стол. Все он вертит, отвинчивает: краны, шпингалеты; телевизор три раза ломал…

— Да, — сказал Рено, — он из тех мальчишек, у которых руки так и чешутся все исследовать и все сломать.

— Тоже мне исследователь, — фыркнула Лоранс.

— Но все же запирать его на чердаке — это ты, пожалуй, плохо придумал. Уж лучше дал бы шлепка. А что сказала на это Эммелина?

— Эммелина! — сказала Лоранс. — Эммелине нет дела до брата, она с ним и не разговаривает. Ей нравятся только взрослые, да еще разве что Дидье…

— Думаешь, она сбежала и захватила с собой Режинальда, до которого, как ты говоришь, ей нет дела, только потому, что с отъездом бабушки и Дидье некому стало ею восхищаться? Но в конце концов, хватит ходить вокруг да около, хорошие у вас были отношения или нет?

— Плохие отношения, хуже некуда!

— Погоди, Лоранс, дай мне объяснить.

И вот здесь, в душном садике, перебивая друг друга и волнуясь под насмешливым взглядом отца, они рассказали, как не захотели защитить Эммелину от нападок компании юниоров.

— Она очень расстроилась и вечером плакала, — пробормотал Жан-Марк.

— Ничего не плакала! — воскликнула Лоранс.

— Плакала, и ты это видела не хуже меня.

— Ну, если и плакала, то не от огорчения, а от злости.

— Какое различие! — сказал Рено. — Пойми, что Эммелине, хоть она и строит из себя взрослую, всего-навсего четырнадцать лет и…

— Ей в декабре будет уже пятнадцать! Она старше меня! Но если уж говорить всю правду, так вот: у Эммелины манера разговаривать томным голосом — ты привык и, наверно, не слышишь, а тут у нас все сразу заметили, — и иногда, чтобы посмешить Жан-Марка, я ее передразнивала. А однажды заговорила ее голосом в кафе, и все посетители стали смеяться… ну, и потом так было еще много раз…

— Как душно, — сказал Рено, — здесь еще хуже, чем в доме. Пошли назад. В общем, можно думать, что, лишившись бабушкиной защиты, ребята почувствовали себя никому не нужными, обиделись и решили убежать куда глаза глядят…

— А вы оказались не на высоте, — прибавил он, помолчав. — Допустим, они вам действовали на нервы, так что же, надо было дожидаться, пока уедет оберегавшая их бабушка, чтобы отомстить им?

— Ты считаешь, что мы поступили как трусы? — спросил Жан-Марк.

— Да есть немножко. Если уж на то пошло, вы могли бы быть к ним поснисходительнее, ведь дети растут без отца, и об этом не надо забывать.

При этих словах Лоранс, которая шла впереди по самшитовой дорожке, вдруг обернулась и, сверкая глазами, выпалила:

— Ну да, а мы, конечно, не растем без отца?

Жан-Марк обомлел. И еще больше испугался, когда увидел, как потемнело лицо отца. Глаза Рено тоже угрожающе вспыхнули.

Но, едва появившись, краска гнева тут же сошла с его щек, он отвесил почтительный поклон Лоранс, протянул ей руку и сказал:

— Точное попадание! Что же, по крайней мере, ты говоришь то, что думаешь. И хватит об этом. Подумаем лучше, как бы вернуть наших беглецов.

На кухне они застали странную картину. Все, задрав головы и затаив дыхание, обступили Сидони, а она стояла на табуретке перед высоким стенным шкафом и тыкала пальцем в пустые места на полках. Наконец-то Сидони разговорилась: