Книга теней - Риз Джеймс - Страница 154

Время шло, минуло не менее часа.

Я сидела, задумчиво глядя на гробницу двух детей Карла VIII и Анны Бретонской в углу собора, недалеко от меня. На ее белом мраморе были вырезаны изображения дельфинов, которые, как говорят, сопровождают мертвых, и эмблема Анны — горностай, похожий на лисицу, а также виноградные лозы, украшенные цветами, листвой и фруктами. И мальчик, и девочка умерли совсем юными, естественной смертью, и теперь лежали бок о бок, в ногах и изголовье усопших — по паре ангелов. Я была очарована изяществом этой гробницы, размышляя, ушла ли моя меланхолия или приобрела иные, более утонченные формы. Может быть, отточенная о мрамор гробницы, она стала острой, как клинок?

Ответ на этот вопрос пришел в образе женщины.

Я не слышала, как большие двери растворились за моей спиной, да и поток дневного света не рассеял полумрак собора. Но я услышала что-то, вернее, кого-то. Обернувшись, я увидела, что она идет по главному проходу. Длинная черная вуаль и полумрак скрывали лицо женщины. Я почему-то решила по ее манере идти, по ее упругой походке, что это невеста. Она не села на отдельную скамью, как я ожидала. Нет, она приближалась ко мне.

Женщина остановилась у конца скамьи, моей скамьи. Потом повернулась и, не преклонив колени, медленно двинулась вдоль скамьи в мою сторону. Не видела она меня, что ли? Я кашлянула и отодвинулась немного дальше, но она продолжала идти, невероятно грациозно, словно плыла, не испытывая никакого неудобства из-за узости прохода. Подойдя, села рядом со мной.

Она не подняла свою длинную черную вуаль, но, когда слегка повернулась, радуга витража упала на темный тюль, и я смогла различить ее профиль. Женщина была молода и красива, масса распущенных рыжих волос падала на ее плечи. Широкая юбка зеленовато-голубого цвета легла на скамью аккуратными пышными складками, когда она села. Я украдкой взглянула на ее черный, доходящий до лодыжки башмак с тремя перламутровыми пуговицами на внешней стороне.

Полуденное солнце закрыли облака, в соборе потемнело. Еще через мгновение солнце выглянуло, и лучи красного, желтого, зеленого и других цветов вновь обрели прежнюю яркость. Голубоватый свет, как дым, висел в воздухе. Тени пролетающих птиц мелькали в витражном стекле: на нем были изображены пилигримы, святые и мученики, которых нисколько не беспокоил изменчивый свет и тени птиц, как, впрочем, и ведьма, глазеющая, задрав голову, на их пестрые фигуры. Я позавидовала их вечному спокойствию, неизменности их давно завершившихся жизней, почувствовала, что в моих глазах стоят слезы. И тогда заговорила женщина, сидевшая рядом.

— Не плачь, — сказала она. Голос у нее был теплый, глубокий, ласкающий слух. Но больше всего меня удивило вот что: как она узнала, что я плачу, даже не оборачиваясь ко мне? Я ведь за долгие годы прекрасно научилась сдерживать слезы — никаких бурных рыданий и вздымающихся плеч. — Не плачь, — повторила она и опустилась на колени. Сперва мне показалось, что она падает, и я уже была готова протянуть руку, чтобы поддержать ее. Она двигалась как марионетка, управляемая сверху спутанными нитями или чьей-то нетвердой рукой. Но когда я села на место, наблюдая, как она… как это тело становилось на колени… Представьте себе лицо, всплывающее из-под воды; не знаю даже, как все это лучше описать: руки женщины, словно не принадлежащие этому телу, судорожно поднимают вуаль, и моему взору предстает, подобно маске, надетой поверх этой смертельно неподвижной, незнакомой личины, столь хорошо знакомое лицо Мадлен де ла Меттри.

Да, я увидела то, что увидела, но только когда Мадлен робко положила свою холодную руку трупа поверх моей, только при этом ледяном прикосновении и звуках невыразительного, как бы надтреснутого голоса, ее голоса, вернувшегося к ней, я поняла, что именно Мадлен сидит рядом со мной — призрак, обитающий в мертвом теле.

— Моп Dieu! — вскричала я, вскакивая. — Что ты…

— Сядь! — приказала она. И добавила, словно извиняясь: — Так гораздо легче, ведьма. Не могу ж я разгуливать по улицам Тура такая, как есть.

—  Зачем вообще ходить пешком? — спросила я. — Я думала, ты передвигаешься… как тебе вздумается, без необходимости…

— Иногда это забавно. Садись же!

Мне оставалось только удовлетвориться сказанным и не задавать больше вопросов. Что ж, посижу еще в соборе, ведя беседу с мертвецом.

— Кстати, кто это? — пришлось мне спросить.

— Недавно умершая , — ответил суккуб, — но она ужасно быстро коченеет … — Мадлен с трудом согнула пальцы левой руки, потом — правой и, повернув ко мне голову, решительно добавила: — Не твоего ума дело, ведьма, кто она .

— Ее не хватятся? — Я подумала вот о чем: есть ли у нее дочь или сын, которых придется прогонять?

— Ее не хватятся до тех пор, пока не найдут , — ответила Мадлен загадочно, добавив после паузы: — И я ее не убивала, если ты об этом думаешь. Я нашла ее неподалеку, одетой, но лежащей рядом со своей кроватью. Да, у нее было молодое сердце, но больное: оно остановилось вскоре после рассвета. Пусть те, кого она любила, найдут ее здесь, ближе к ее Богу.

Именно это не давало мне покоя: не убила ли Мадлен эту ни о чем не ведающую женщину, чтобы вселиться в ее тело? И хоть мне хотелось похвалить Мадлен за ее вроде бы добрый поступок, я больше ничего не сказала. Мадлен тоже ничего больше не говорила чужим голосом. Мы так и сидели вдвоем, плечом к плечу, в соборе Святого Гатиануса в Туре. Если бы вошел какой-нибудь верующий, мы показались бы ему двумя грешными душами, погруженными в молитву.

Наконец Мадлен заговорила, на этот раз… другим голосом:

— Встань на колени рядом со мной. Я тебя не вижу… Эта шея совсем перестала гнуться…

Я повиновалась.

— Пожалуйста, — попросила я, — не говори этим голосом. Я, в конце концов, привыкла к твоему, и мне невыносимо напоминание о том, что я здесь с…

— Хорошо… Теперь слушай, ведьма. Я пришла… Я пришла, чтобы поблагодарить тебя.

Если бы кто-то был сейчас рядом с нами, голос Мадлен показался бы ему движением воздуха, словно от трепыхания крыльев одинокого голубя, которого я заметила высоко под сводами нефа. Ее голос стал немного иным, звучал суше. И все же в нем оставалось и что-то водянистое, как в переполненной канаве; возможно, ее голос изменился, когда я прибегла к колдовскому искусству, чтобы остановить кровь… Наверно, именно за это она пришла благодарить меня.