Книга теней - Риз Джеймс - Страница 172

Мадлен смолкла. Она печалилась не об этих потерянных жизнях, а о собственных утраченных возможностях, и, как ни странно, мне это не показалось бесчувственностью.

— Испытав это разочарование , — тихо продолжала она, — я разгневалась. Впала в состояние ярости на многие десятилетия, совершала поступки, о которых не стану рассказывать… Сатанинские поступки, в которых я дала волю своей мстительности.

Отец Луи сидел молча, никак не проявляя своих чувств. Если он и знал, о каких поступках говорила его подруга-суккуб, он тоже не желал о них рассказывать.

— Ты когда-нибудь пыталась еще раз? — спросила я. — Пыталась вновь обрести жизнь таким способом?

— Еще дважды , — ответила та, — и с тем же результатом. Один раз плод погиб на втором месяце, и я покинула тело истекающей кровью женщины. Во второй раз я прожила в утробе своей хозяйки весь срок беременности и сохранила гораздо больше разума по мере приближения срока рождения ребенка, но роды были сложными, и моя душа вновь воспарила, так что я не прожила и четверти часа .

— Этой четверти часа было недостаточно, чтобы позволить тебе… прожить эти минуты и умереть, как ты хотела?

— По-видимому, недостаточно. Младенец умер, а я нет. Я-то думала, что мне хватит этой частицы жизни, но… Те ритуалы, что были исполнены над моими смертными останками, проклятие, тяготеющее над моей бессмертной душой из-за уловок церковников, не позволили душе вырваться на волю… Так мне кажется.

—  Это то самое заклятие, от которого ты хочешь освободиться у перекрестка дорог?

— Да .

— Ты знаешь, — вдруг сказала я, — у меня нет уверенности, что я могу сделать это. А если у меня не хватит силы, чтобы…

— Тебе не нужна сила , — сказала Мадлен и добавила после паузы: — Ведьма, ты и есть сила .

ГЛАВА 37Вощительница трупов

Потрясение? Каким словом можно передать, что чувствуешь ты, когда узнаешь истины, которые люди пытались открыть веками?.. Внимала ли я духам так, как некоторые святые, судя по рассказам, внимали голосу Бога? Святые принимали Слово без всякого потрясения и удивления, потому что были подготовлены к нему своей верой, ждали его, как награду. Могу ли я сказать, что верила, обладала некой верой? Могу ли я сказать, что слова призраков были для меня своего рода вознаграждением? Наверно, я льщу себе. Конечно, я не святая и даже не отношусь к посвященным. Время от времени я приподнимала занавеску и выглядывала в окно: мы проезжали мимо олив, златоцветников, кипарисов, лавров и виноградников. А отец Луи говорил уже не о «путях», которые искала Мадлен, а о Париже:

— Когда ходишь по границе между жизнью и смертью, нередко сталкиваешься с насилием.

И он повел речь… не о насилии, нет, а о том, как встретил Себастьяну и Асмодея в Париже в последнее десятилетие минувшего века. Он говорил довольно долго, пока я наконец не поняла, что он вовсе не сменил тему и, повествуя о Париже, все же рассуждает о насилии.

Призраки рассказывали мне о событиях, случившихся давным-давно, лет за двадцать до моего рождения. Конечно, срок жизни, прожитый мною, казался им ничтожным: продолжительность существования каждого из них была в десять раз больше. Жизнь представлялась им длинной непрерывной линией, а поскольку их памяти не всегда можно было доверять (когда речь шла, например, о датах и тому подобном), я мысленно дополняла их истории тем, что знала сама.

— Не помню, когда это было, — сказал в какой-то момент разговора отец Луи в своей характерной манере и добавил, усмехаясь: — Одно время я вообще не обращался к календарю. Последний, который я видел, был смешной революционный календарь Фабра д'Эглантена, которым все должны были руководствоваться. Как он меня забавлял! Послушайте сами: термидор, мессидор… фример, нивоз… Какая нелепая самонадеянность — переименовывать составные части времени!

Священник, несомненно, имел в виду недолго существовавший в первые годы после революции календарь — Annes I et II [129] ; тогда полагали, что наступил новый день в истории, а новый день заслуживал нового названия.

— Это было, я полагаю, — продолжал священник, — в девяносто втором или девяносто третьем году.

— Король, несомненно, был уже мертв , — заметила Мадлен.

— Да, да, конечно, — сказал отец Луи, — но королева ведь еще была жива, верно? — обратились они оба ко мне. Первая дата, которая пришла на ум, означала казнь короля.

— Двадцать первое января, — сказала я. — Короля казнили двадцать первого января тысяча семьсот девяносто третьего года.

— Да, так оно и было, — пробормотал в раздумье отец Луи. Он закрыл глаза, потом открыл их, добавив с насмешливой улыбкой: — Может быть, ты и помнишь дату, ведьма, но я-то помню сам день.

— Ты там был?

— Конечно, мы присутствовали при казни , — отозвалась Мадлен. — Там собрался весь Париж. Коммуне пришлось в конце концов закрыть доступ в город, чтобы остановить поток людей, желающих попасть в столицу. Городские ворота заперли, вдоль улиц выстроились войска. Говорили, что не менее тысячи солдат стояло на пути короля к эшафоту .

— Но тогда уже никто не осмеливался называть его королем — разве что Луи Последним, гражданином Капетом или Вареннской Свиньей и, наконец, чаще всего — Луи Укороченный.

— Прозвище Укороченный венчало целый ряд других оскорблений , — заметила Мадлен. И добавила с грустью: — Я вот думаю: не была ли смерть для него желанной?

—  Дорогая, ты, похоже, утвердилась в мысли, что все только и мечтают, как бы умереть! — проворчал отец Луи. — Уверен, будь у членов королевской семьи выбор, они бы предпочли жить безбедно и счастливо в каком-нибудь позолоченном убежище, подальше от черни… И королю действительно пришлось пережить всевозможные мелкие унижения в последние дни своей жизни.

Я спросила священника, что он имел в виду, и он объяснил:

— Например, когда король был заключен в Тампль, тюремщики отказывались снимать шляпу в его присутствии и оставались сидеть, когда он проходил мимо. Ему запрещалось надевать украшения, когда он выходил на свою ежедневную прогулку… унижения, кажущиеся незначительными, но весьма болезненные для бывшего короля. И конечно, эти оскорбления затем обрели словесную форму и закончились физическим оскорблением, — при этих словах он улыбнулся, — смертной казнью.

129

Первый и второй годы республики (фр. ).