Книга теней - Риз Джеймс - Страница 98

Итак, я только что побывала в обмороке. Это, доложу вам, буквально убивало меня.

Ромео сидел рядом, пытаясь заставить меня отхлебнуть какого-то горячего темного варева из золотой чаши; поднимавшийся над ней завиток пара показался мне грозно покачивающимся указательным пальцем. Юноше уже удалось влить мне в рот немного этой обжигающей жидкости; возможно, он также помог мне подняться и даже отнес в кресло. Придя в полное сознание и обретя способность сопротивляться, я отстранила чашу. Ромео настаивал. Я опять отказалась делать новый глоток. Он продолжил попытки добиться своего, и я сдалась… Длинный глоток. Отвар был темный, густой, с медицинским привкусом. (То было, конечно, варево Себастьяны. Настоящий колдовской напиток. Знай я тогда его ингредиенты, я могла бы лишиться чувств еще раз, ибо впоследствии мне удалось узнать, что Себастьяна приготовила его из масел розмарина и ван-вана, разведенных в соке грецкого ореха, куда она добавила чуточку топленого сала, взятого от недавно зарезанного борова…) Вкус был ужасен. Но Ромео, вложив чашу в мою руку, так нежно поддерживал ее, чтобы я могла отхлебнуть… Я отпила, глядя поверх ободка прямо в его глаза. Мы оказались лицом к лицу. Какое оно у него необыкновенное. Я готова была испить все, что угодно.

Напиток возымел действие. Окружавшая меня дымка рассеялась, и я смогла сесть в кресле повыше. В голове окончательно прояснилось, и я вновь обрела способность соображать. Да, вспомнила я, ведь еще оставались вопросы…

Мы вернулись к столу… собственно, туда вернулась я — с обгоревшими лохмотьями вместо рукавов. Себастьяна, видимо, приложила немало сил, чтобы привести меня в чувство: ей пришлось даже снять косынку из антверпенских кружев, чтобы та не мешала, и теперь лишь один синий шелковый шарф прикрывал ее высокую бледную грудь. (Помню, с какой бесстыдной непринужденностью отметила я ту свободу, с которой сидела она перед нами, обнажившись столь откровенно.) Прежде чем сесть самому, Ромео помог мне занять мое место. Теперь мы сидели рядом, ибо на другой стороне стола, там, где я сидела прежде, то есть у камина, уже расположились Мадлен и отец Луи. Они разместились плечом к плечу на небольшой шаткой скамейке, которая выглядела так, словно ее только что принесли из кухни. Если не считать слишком внезапного появления Мадлен и отца Луи… право, я была рада их видеть. Конечно, если бы они появились не так неожиданно, да еще столь жутко подсвеченные сзади языками пламени… Интересно, как долго уже к тому времени они находились в столовой? Думаю, причина, заставившая их возникнуть из воздуха, восходила к звону прозвучавшего перед тем колокольчика Себастьяны — ведь именно так с давних пор повелось вызывать духов. Недаром после него повеяло ледяным холодом.

Когда мы вернулись к прерванному обмороком ответу на мой вопрос, и отец Луи попытался рассказать мне то немногое, что ему было известно об Асмодее (похоже, пока я была без сознания, последнего как следует выбранили, хотя и не настолько сильно, чтобы согнать ухмылку с его лица), я вдруг заметила, что Ромео хотя и слушает внимательно, однако затрудняется остановить взгляд на отце Луи. Вернее, смотрит в его направлении, но, кажется, ничего не видит. Правда, он явно мог видеть кровь, льющуюся из раны Мадлен, будто бьющий прямо из воздуха алый ключ или источник, из которого та струилась в лужу, растекающуюся по каменному полу. Но что касается телесной субстанции Мадлен и отца Луи, то, будучи самым смертным из нас и не обладая свойственными нам сверхъестественными способностями, Ромео не мог различать фигуры привидений так ясно, как это могли делать мы. И только когда те были освещены сзади огнем, как сейчас, он имел возможность слегка улавливать их туманные очертания. Было похоже, будто огонь «прожигает» их контуры в воздухе, подобно тому как пламя костра прожигало порой очертания ведьмы на столбе, у которого та была казнена.

Итак, по просьбе Себастьяны отец Луи рассказывал об Асмодее. Сам этот демон (я употребляю здесь это слово за неимением более подходящего), то есть наш Асмо, похоже, не слишком интересовался тем, что о нем говорят. Конечно, я не сомневалась, что проявляемое им безразличие — показное; это стало еще более очевидным, когда он принялся отпускать язвительные замечания, перебивая священника. (Например, когда отец Луи начал историю словами: «Однажды, давным-давно…», Асмодей не замедлил его перебить: «Надеюсь, вы понимаете, что это вовсе не сказка, отче!» ).

Священник, ничуть не стушевавшись, начал свою речь сызнова, все в том же напыщенном тоне и тем же витиеватым слогом, будто читал проповедь прихожанам или выступал в парижском парламенте:

— Однажды, много десятков лет назад, из реки Луары у самого подножия многовековых стен замка Анже был выловлен черепаховый панцирь, плывший по воде, словно ладья. В нем лежал запеленатый младенец, совершенно прелестный; вот только на нежной головке его было выжжено тавро — у самого основания черепа, за правым ухом.

Я бросила взгляд в сторону Асмодея, и, как я предвидела, тот сделал движение рукой, словно притрагиваясь к тому месту, хотя через гриву его светлых волос, разумеется, ничего нельзя было разглядеть…

— Отче, ты, часом, не перескочил с одной истории на другую? Кстати, надеюсь, ты столь же истово веришь в мальчика из нильских тростников?

Отец Луи продолжал:

— Клеймо было опознано как печать Асмодея. Ни один священник в Анже не взялся крестить этого младенца. Ни один приход не принял его. Ни одна семья. А потому ребенка вверили заботам сумасшедших дурочек из приюта.

— Чистый вымысел! Каждое слово лжет, слышишь ли ты, дурачок? — Асмодей и дальше ругал бы кюре, не вмешайся Себастьяна, которая шепотом подсказала рассказчику:

— Приют, переходи к приюту.

Отец Луи кивнул и продолжил:

— Уже много столетий приют служил убежищем для преступниц и кликуш со всего Анже и его округи. Как раз туда, в темные душные катакомбы этого потайного бедлама, и поместили городские мужи подкидыша, окрестив его «сыном дьявола».

— Они пользовались мной, эти женщины, — пояснил Асмодей холодно, даже чересчур холодно. Он внимательно рассматривал свою левую руку, покручивая кольца на ней пальцами правой. — Я подрос, и они стали учить меня доставлять им удовольствие. И у меня хорошо получалось. — Он одарил меня долгим, пристальным взглядом. — Но только самым хорошеньким и наиболее сумасшедшим я оставлял свое семя. Там, в глубинах приюта, появилось на свет зачатое мной племя отродий дьявола?.. Так, кажется, их называют. — И его смех заполнил всю залу. — Наконец я сбежал оттуда и направился в Париж. Остальное, как говорится, является достоянием истории. — Удовлетворившись сказанным, Асмодей откинулся на спинку стула, такую же громадную, как он сам; на лице его, казалось, играли сполохи адского пламени. — Еще вина, — приказал он Ромео.