Я вернусь! Неудачные каникулы - Парыгина Наталья Филипповна - Страница 15

15

«А если ты найдёшь золотой самородок, — спрашивает владельца брахиоподы другой, склонный обсуждать любой пустяк Гарик Кузин, — ты тоже зажмёшь его в кулаке?» — «Ну при чём тут самородок! — раздражённо говорит первый Гарик. — Эта окаменелость никому не нужна». — «А ты спроси Вольфрама, — с ехидцей опять заявляет первый. — Спроси, нужна или не нужна».

На некоторое время оба спорщика во мне умолкают. Я разжимаю кулак и любуюсь брахиоподой, словно редким произведением искусства. Я покажу её маме. Вот удивится! Ребятам… Триста миллионов лет! «Сначала — горох, потом — брахиопода, потом…» — «Ничего не будет потом, а брахиоподу я всё-таки не отдам!»

Этим категоричным заявлением я затыкаю рот надоедливому критику, который сидит во мне самом, и решительно опускаю свою находку в карман.

«Я поеду с ней!»

Мой мешок сегодня ощутимо врезывается лямками в плечи. Ещё хорошо, что половину образцов взял Вольфрам. Полевую сумку он отдал Саше.

Она не стала надевать сумку через плечо — несёт, намотав на руку ремешок. Мне нравится, как она несёт эту старую полевую сумку — легко, небрежно и как-то грациозно. Я нарочно немного отстаю, чтобы видеть, как идёт Саша. Вольфрам идёт рядом с Сашей, а я — шага на три позади.

В этот день нам дико везёт. Мало того, что попались брахиоподы, — на обратном пути, только что вышли на дорогу, нас нагнала машина. Совершенно пустая полуторка. Вольфрам поднял руку, и полуторка остановилась. Оказалось — пойдёт в райцентр, мимо нашего лагеря. Саша первой забралась с колеса в кузов. Мы с Вольфрамом тоже не ждали повторного приглашения.

Мы по-барски располагаемся на дне кузова. Ноги вытянуты, рюкзак с термосом и образцами брошен рядом, на выбоинах погромыхивают наши молотки. Саша уселась на полевую сумку. Вообще-то не мешало бы шофёру кинуть в кузов сенца — как раз сенокос, запах вянущей травы перебивает даже запах бензина, а кое-где стоят уже стога готового сена. Подумать только, какой длинный путь! Неужели утром мы прошли его пешком?

— Витя, наверное, ещё не управился с обедом, — беспокоится Саша.

— Пока сбегаем на Урал, искупаемся — и обед будет готов, — говорю я.

— Давайте споём, — предлагает Вольфрам.

Машина бежит мимо полей, мимо лугов, освещённых вечерним солнцем. Мы поём. Нам весело. Будет ли Витьке когда-нибудь так весело на море? Я не видел моря, но, по-моему, на море всегда должно быть немного грустно.

Обед у Витьки готов. А наш дежурный даже приветствует нас музыкой. Он сидит на пеньке возле попыхивающей в короткую трубу дымком печи, настукивает костяшками пальцев по крышке кастрюли и поёт:

Когда геологи мечтают об обеде, Не стоит петь им нежных песен про любовь.

Витька накладывает нам по полной чашке дымящегося варева, которое можно назвать либо жидкой кашей, либо густым супом. Очень вкусно. Просто царская еда! И почему я дома так ненавидел пшёнку? Должно быть, потому, что дома каша не пахла дымом.

— Замечательный дежурный! — говорю я.

— Хочешь добавки? — догадывается Витька.

— Выдающийся дежурный! — подхватывает Вольфрам.

— Превосходный!

— Не дежурный, а чудо!

— Хорошо, что я учёл ваш тройной аппетит, — радуется Витька, вычерпывая кашу со дна кастрюли.

Потом мы пьём густой кирпичный чай с дешёвыми конфетами. Пьём неторопливо, благодушно. Лениво разговариваем, лениво шутим — все разомлели от усталости и от еды.

Вы пили настоящий чай? Нет, не грузинский, не китайский, не цейлонский. И не смесь из трёх сортов, какую по чьему-то совету научилась заваривать мама. А кирпичный чай, пропахший дымом. Не знаю, как я буду пить чай, который не пахнет дымом. Это же ерунда, а не чай.

— А ты знаешь, — говорит Витьке Саша, — мы сегодня приехали на попутной машине.

— Я бы вообще каждому отряду геологов выделил машину, — щедро решает Витька. — Или на месте геологов купил бы свою. Вольфрам, у тебя нет машины?

— Нет, — говорит Вольфрам. — Ничего у меня нет. Ни машины. Ни дачи. Ни письма…

Я догадываюсь, от кого он ждёт писем, и пытаюсь утешить Вольфрама:

— Из Якутии долго идут письма — далеко.

— Ну, почему, — некстати возражает Витька, — сейчас же самолёты.

Он складывает в ведро грязную посуду и идёт к речке.

Вольфрам задумчиво курит, оставшись за столом, глядит на горы, за которыми прячется солнце.

— Саша, — вдруг говорит он, — дай мне сумку.

— Сумку? — переспрашивает Саша таким тоном, словно у неё попросили кокосовый орех.

— Ну да, полевую сумку, — поясняет Вольфрам.

Саша идёт в палатку. Она задерживается там слишком долго. Я помню, что Саша от машины шла без сумки. Да, я точно помню, ведь она шла впереди меня.

А Вольфрам ждёт. Он ещё ни о чём не догадывается.

Саша выходит из палатки. У неё багровое лицо. А может, от вечерней зари оно кажется багровым. Но глаза у Саши испуганные и виноватые, тут уж заря ни при чём.

— Вольфрам… Я забыла сумку в машине.

— Что?

Саша молчит, беспомощно опустив руки. Лучше бы я забыл эту сумку, пусть бы на меня так смотрел Вольфрам!

— Как же ты могла? — говорит Вольфрам.

Он произносит эти четыре слова негромко, без гнева, а точно бы с удивлением. Но Саша опускает голову и сразу становится меньше ростом. Она понимает, что натворила. В сумке — полевой журнал, и без него все наши образцы — не образцы, а бесполезные, никому не нужные камни.

— Я побегу… — дрожащим голосом говорит Саша. — Я догоню машину!

— Догоняй, — жёстко говорит Вольфрам. — Машина шла в райцентр на автобазу. Ты не запомнил номер, Гарик?

— Нет…

Саша срывается с места и бежит к просеке, точно боясь потерять хоть секунду, её полосатый бело-синий сарафан мелькает за стволами берёз.

— Вольфрам! — возмущённо говорю я. — Она же девчонка! Скоро ночь, а ты отправил её…

— Она готовится стать геологом, — сурово говорит Вольфрам.

— Тогда я поеду с ней!

Не знаю, что сказал Вольфрам. Кажется, он ничего не сказал. Я кинулся в Сашину палатку, хотел взять плащ. Плаща что-то нет. Хватаю вязаную кофточку. Вольфрам сидит всё в той же позе за столом, молча смотрит на меня. Папироса потухла в его пальцах.

Через просеку я выбегаю на просёлочную дорогу. Дорога переваливает через горку. Саши не видно — успела скрыться за этой горкой. Попутную машину надо ловить на шоссе.

— Са-ша, подожди!

Гудит машина. Сейчас она уедет. Неужели не догоню? Нет, это в другую сторону машина. Вон Саша. Стоит у края дороги.

— Саша!

Она и не подумала обернуться. Как будто я не её окликнул. А чего это у неё плечи трясутся? Продрогла, что ли? Ведь тёплый вечер…

Но, ещё не дойдя нескольких шагов до Саши, я догадываюсь, в чём дело. Плачет.

— Ну чего ты? — Я слегка толкаю Сашу кулаком в бок, как это делает Витька со мной, когда хочет помириться после ссоры.

— Отстань! — сквозь слёзы, но довольно сердито говорит Саша.

«Отстань»! А если отстану? Если повернусь да уйду? Пусть едет одна. Сумку-то не выплачешь, её надо догонять.

Я больше не пытаюсь её утешить. Стою и молчу. А она плачет. Быстро темнеет. Становится прохладно.

— Надень кофту, — говорю я.

Она послушалась — надела. В кармане кофточки нашла платок, вытерла мокрые щёки. И кстати — из-за пригорка выскочила машина. Как раз в сторону райцентра. Саша подняла руку. Я поступил более решительно. Я вышел на середину дороги, что должно было означать: или задави, или подвези, так и так погибать.

Шофёр — огромного роста, голова чуть не упирается в потолок кабинки, великаньи руки небрежно лежат на баранке.

— Куда ехать?

Бас у него — как у артиста Михайлова.

— Полевая сумка… — Саша всхлипнула.

— Погоди, — останавливаю я её и сам, стараясь говорить коротко и толково, объясняю нашу беду.

Оказывается, великан не едет в райцентр. Километров сорок нам по пути, а там он свернёт в сторону. Просим подвезти хоть сорок километров. Это больше половины пути, всё-таки будем ближе к цели.