Искры и зеркала - Ларичева Дорофея - Страница 68

– Говор-ришь, твой соратник тебя пр-редал? – обронил док, не отводя глаз от экрана.

– Да, я пытался поговорить с Егором наедине. Безуспешно, – вздохнул Ланс.

То, что человек, выбравший поначалу путь мести, встал на сторону врага, отдавалось в душе горечью. Ланс помнил Егора – беспомощного, больного, перегруженного лишними знаниями. Там, в империи Росса, он клялся государю, что накажет убийц, принес самую почетную из всех присяг – клятву вечной верности. И что? Едва Ланс доложил о событиях на Земле-56, о гибели четверых из пятерки, бывший соратник сдал его Бете. Хуже того – добивался казни. А потом отвел к Дорофее. Ланс даже поежился, вспоминая встречу.

– Вот неблагодарная р-редиска, – вздохнул Роберт, отправил в рот остатки батончика и швырнул фантик через плечо в груды общего мусора. – Я тебе рассказывал, что поймал коор-рдинатора. А Дора ловит Бету, – продолжал он, выуживая из кармана очередной батончик. – Хм, надо передать р-родителям Мишеля, что их сын к двадцати годам будет с трудом пр-ротискиваться в двер-ри, – посетовал док, принимаясь за новое лакомство.

– Дора была очень убедительной, – вынужден был согласиться Ланс. – Я даже на миг поверил, будто Дельта жива, почти уловил ростками своего дара ее сущность.

Да, взгляд, интонации, жесты – все напоминало Дарью Фелисию, не Дору Как она сидела на кровати, как поддразнивала Бету, с царственным пренебрежением допускала присутствие рядом посторонних людей. Слишком правдоподобно. У девочки талант.

– Мухоловка не пр-ропадет, – согласно закивал док, уничтожая второй батончик и поднимаясь с ковра. – А нам нужно потор-ропиться. Жаль, что хозяин тела для меня слишком силен. Я бы задер-ржался здесь подольше. Мне нужна твоя помощь, Ланс.

Он вытер ладони о брюки и склонился над железками, забормотал негромко ругательства в адрес местных умников, убогости технологий, бедного ассортимента магазинов.

– Помнишь, парень, – не поднимая головы, произнес Роберт, – я еще два года назад выпытывал, каким видят мир сенсы?

Ланс кивнул. Он помнил. Помнил, как преображаются краски, изменяется восприятие пространства и времени, когда дар раскрывается в полную силу, когда начинаешь чувствовать пульсацию реальности, течение энергий, даже ход времени. Точно перелетная птица, он ощущал биение сердца Земли, направление магнитных линий, полюса и аномалии.

Для сенса сигнал сетей сотовой связи подобен северному сиянию – многоцветен, причудлив и ярок. А приход в мир очередного мигранта – вообще сродни светопреставлению. Поначалу в пространстве зажигается едва уловимая искра. Со временем она разгорается в маленькое солнышко, распространяющая лучи-щупальца во все стороны, ища пристанище – человека-зеркало в новом мире…

Много чего удивительного может разглядеть настоящий сенс. Даже людские мысли и чувства для него подобны краскам на палитре художника. И без этих ощущений Ланс был слеп и беспомощен. Никчемен.

– Я придумал, как приблизить возможности своего зрения к вашему, – тем временем сообщил скромный гений, выуживая из металлического мусора пару очков и бросая одни Лансу – Оцени. Такими же вкупе с кое-чем еще я расплатился с местными братками за материальную помощь. Пойдем выкуривать нашего пленника из будущего цыганского барона. У меня не так много времени, чтобы тратить его на охи-вздохи. Грядет большой передел власти в этом курятнике.

Юноша задумчиво покрутил в руках грубо сработанную конструкцию – слишком тяжелую, шершавую. Только сейчас он разглядел: вместо стекол в очках множество крошечных камер, транслирующих картинку на внутренний экран. Нацепил на нос и с сожалением отметил – ничего не изменилось.

– Надави на оправу на переносице, – крикнул уже из другой комнаты Роберт.

Ланс послушался и с непривычки зажмурился – весь мир вокруг засиял куда ярче, чем молодой человек мог себе представить. Проморгался, огляделся. Не зря в научных кругах Робера Ноэля зовут «русским Теслой» и чернокнижником, ох не зря. Какие еще сокровища припрятаны в его копилке – страшно спросить. По возвращении домой Ланс обязательно закажет у дока такие очки в подарок Дорофее. Так она лучше поймет его…

Дорофея

Как странно, когда тебя двое и в то же время ты одна – дышишь, двигаешься, чувствуешь, но точно подглядываешь за собой другой в сломавшееся Зазеркалье. Сбывшееся и несбывшееся, приснившееся и надуманное перемешались и не желают рассеиваться, выветриваться из головы сквозняком от кондиционера. Точно кто-то касается души сердца ледяными пальцами, прощупывает с врачебной уверенностью, желая отыскать больное место, чтобы надавить туда посильнее, заставить запищать и скорчиться.

Это не с ней. Не с ней происходит! А с кем-то другим, чужим!

Дорофея плюхнулась на кровать и прикрыла глаза, чтобы стать нет, не Дельтой. Дашей. Дочкой зажиточного башмачника – эмигранта из Польши Доната Яриса и русской модистки Тони. Даша – особа мечтательная, неожиданно начитанная для девицы ее круга и достатка, благополучно закончила гимназию, чаяниями родителей собиралась замуж. Но грянула революция. И романтичная Дарья с энтузиазмом влилась в ряды большевиков: позабыв родителей, жениха, пожелала строить светлое будущее.

Она не заметила, как отца арестовали, обвинив в шпионаже, как мать умерла от чахотки и голода. Ей казалось – она, товарищ Ярис, стоит у истоков величайшей страны. Ее новый возлюбленный убеждал: именно ее руками создается светлое будущее всего человечества.

Накуренные вагоны, шумные партсобрания, перемазанные чернилами пальцы, запах свежеотпечатанных листовок прочно вошли в ее жизнь, заслонили спокойное прошлое.

Вместе с друзьями-революционерами она ездила по деревням и селам, рассказывала крестьянам о юном советском государстве, его роли в истории человечества, об учении товарища Ленина. Много всего было интересного, волнующего. Иногда во время выступлений ком подступал к горлу, перехватывало дыхание от удивления и слез восторга в глазах слушателей, когда людские лица, обветренные и загрубевшие от солнца и ветра, хмурые от груза повседневных тревог, светлели, прояснялись, очарованные удивительными перспективами. И как было больно и горько, если ее критиковали, засыпали каверзными вопросами, а то и вовсе выставляли их отряд из деревень и поселков.

Отрезвление произошло не скоро, но было болезненным и тяжелым. Ее, беременную, отстранили от революционной деятельности, выгнали из отряда. И кто? Тот, кого она любила, кому доверяла.

Не ведая, куда податься, она возвратилась в родной город, но обнаружила в родительском доме чужих людей и свежий холмик на кладбище – могилу матери. О судьбе отца после ареста так и не удалось что-либо выяснить.

Немногочисленные товарищи по партии, соблаговолившие вспомнить ее имя, пристроили неудачливую революционерку на завод, помогли с общежитием. Ей бы продолжать восхищаться новым режимом, затесаться в ряды активистов, глядишь – жизнь бы устроилась… Но Дарья Фелисия горько разочаровалась в идеалах коммунизма и окружавших ее людях. Она сама стала задавать неудобные вопросы о светлом будущем.

Вначале ее ругали на партсобраниях, потом отвернулись коллеги по цеху. Дабы она не сеяла сомнений в сердца верных идеям коммунизма, Дарью перевели на кухню посудомойкой. На последних месяцах беременности она ворочала тяжелые котлы и кастрюли, таскала воду. Ей было все равно. Безразличие к собственной судьбе, потеря родителей и разочарование в людях больше не давали ей сил огрызаться, бороться, сломили волю.

Ребенок родился в сентябре – хилый, слабый. Едва взглянув на новорожденного, врач сразу заявил матери – у тебя не хватит денег его выходить. Дарья Фелисия не поняла намека, не пожелала отдать сына. Без медицинской помощи мальчик не прожил и недели.