Звездный танец - Робинсон Спайдер - Страница 46

— Откуда кроманьонцу было знать, что он отличается от неандертальца?

— спросил Рауль. — Пока он не мог оценить расхождения, как он мог узнать?

— Лебедь считал себя гадким утенком, — сказала Норри.

— Но его гены были лебедиными, — настаивал Том.

— Кроманьонские гены преобразовались из неандертальских, — сказал я.

— Вы когда-нибудь исследовали свои? Заметили бы вы незначительную мутацию, если бы ее увидели?

— Ты что, хочешь сказать, что купился на эту ерунду, Чарли? — раздраженно спросил Том. — Ты чувствуешь себя нечеловеком?

Я чувствовал себя отстраненно, слушая с интересом слова, которые выговаривали мои губы.

— Я чувствую себя иным, чем человек. Я чувствую себя заново рожденным, даже больше. Я — нечто новое. Прежде, чем я последовал за Шерой в космос, моя жизнь была дурацкой и жестокой шуткой. Теперь я по— настоящему живой. Я люблю и любим. Нельзя сказать, что я оставил Землю позади. Я просто поместил космос впереди. — Да ну, брось, — сказал Том. — Половина этого — твоя нога, и я знаю, что составляет другую половину, потому что то же самое случилось со мной в семейном доме Линды. Это эффект городской мыши на природе. Ты находишь новую, с меньшим количеством стрессов среду, этакую гору, понимаешь кое-что новое и начинаешь принимать лучшие, более удовлетворяющие тебя решения. Твоя жизнь распрямляется. Следовательно, ты думаешь, что в этом месте, которое на тебя так повлияло, заложена магия. Чепуха.

— Гора действительно обладает магией, — мягко сказала Линда. — Почему «магия» для тебя грязное слово?

На той стадии их отношений Тома и Линду устраивало несогласие в области духовных проблем. Иногда до них доходило то, что было очевидно остальным: что они всегда спорили друг с другом фактически только о терминах.

— Том, — сказал я настойчиво, — это совсем другое. Я люблю природу.

Но я вовсе не улучшенная версия того человека, которым я был когда-то. Я теперь нечто совершенно иное. Я сейчас такой человек, которым никогда бы не статна Земле, которым я уже было потерял всякую надежду стать. Я верю сейчас в такие вещи, в которые не верил с тех пор, как был ребенком.

Конечно, меня осенило несколько новых идей, и, конечно, то, что я распахнул душу перед Норри, превратило мою жизнь в нечто такое, о чем я и мечтать не смел. Но ведь во мне переменилось буквально все, и никакое количество новых идей не способно вызвать такой переворот. Проклятие, я ведь уже был алкоголиком.

— Алкоголики возвращаются к жизни сплошь и рядом, — сказал Том.

— Несомненно — если они находят в себе силы поддерживать абсолютную трезвость всю оставшуюся жизнь. Теперь я могу чуть-чуть выпить, когда мне хочется. Мне только практически никогда не хочется. Точно также я прекратил испытывать потребность в наркотиках. Что это — обычное яв— ление? Я сейчас и курю гораздо меньше, а если курю, то отношусь к этому не так легкомысленно.

— Значит, космос заставил тебя повзрослеть вопреки тебе самому?

— Сначала. Позднее мне пришлось включиться и работать как черт — но началось это без моего ведома и согласия.

— Когда это началось? — спросили одновременно Норри и Линда. Мне пришлось подумать.

— Когда я начал учиться видеть сферически. Когда я наконец сумел освободиться от ограничений «верха» и «низа».

Линда заговорила:

— Достаточно мудрый человек сказал однажды, что все, что тебя дезориентирует, — хорошо.. Это тебя обучает.

— Знаю я этого мудрого человека, — насмешливо фыркнул Том. — Подозрительный тип. Мозги у него набекрень, только и всего.

— Разве он поэтому не способен на мудрые мысли?

— Послушайте, — сказал я. — Мы все уникальны. Мы все прошли через весьма трудный процесс отбора. И я не думаю, что первый кроманьонец чув— ствовал себя ото всех отличающимся. Но есть веские доказательства того, что наши способности не присущи человеку как норма.

— Нормальные люди способны жить в космосе, — возразила Норри. — Экипаж Космической Команды. Строительные бригады.

— Если у них есть искусственная локальная вертикаль, — сказал Гарри. — Выведите их наружу, и вам придется обеспечить им прямые линии и прямые углы, иначе у них будет мутиться в голове. У большинства. Именно поэтому нам и досталась такая высокооплачиваемая работа.

— Это правда, -признал Том. — На Скайфэке человек, который хорошо умеет работать в космосе, стоил столько же, сколько груз меди его веса, даже если работником он был посредственным. Я этого никогда не понимал.

— Потому что ты один из таких людей, -сказала Линда.

— Каких таких? — раздраженно спросил Том

— Человек Космоса, — сказал я с расстановкой, чтобы заглавные буквы были очевидными. — Человек, который приходит на смену Homo habilis и Homo sapiens. Человек, устремленный в космос. Ты один из таких. Не думаю, чтобы у римлян была такая концепция, так что Homo novus — вероятно, лучшее из того, что можно придумать на латыни. Новый Человек. Нечто следующее.

Том фыркнул.

— Homo excastra больше подходит.

— Нет, Том, — настойчиво сказал я,-ты не прав. Мы не изгнанники. Мы можем быть в буквальном смысле «за пределами лагеря», «за пределами крепости», но смысла «изгнание» в этом нет. Или ты жалеешь о своем выборе?

Он долго не отвечал.

— Нет. Нет, космос -это то место, где я хочу жить. Все верно. Я не чувствую себя изгнанником — я думаю о целой солнечной системе как о человеческой территории. Но я чувствую себя так, как будто бросил своих соотечественников в момент самой большой национальной неудачи.

— Том, — сказал я торжественно, — уверяю тебя, что это вряд ли для тебя большая потеря; скорее ее диаметральная противоположность.

— Да, мир выглядит довольно гнилым в эти дни, не стану спорить. Я мало о чем буду скучать.

— Ты не улавливаешь сути.

— Так объясни.

— Я говорил относительно этого с доком Пэнзеллой до нашего отбытия.

Какова нормальная продолжительность жизни для Человека Космоса?

Он дважды пытался заговорить и оставил попытки.

— Правильно. Не существует способа сформировать предположение. Это полностью новая игра в мяч. Мы первые. Я спросил Пэнзеллу, и он сказал, чтобы мы возвращались, если двое или трое из нас умрут. Мы все можем умереть в пределах месяца из-за того, что накапливающиеся шлаки откажутся собираться у нас в ногах, или потому что наши мозоли мигрируют в мозги, или от чего-нибудь еще. Но Пэнзелла предполагает, что невесомость собирается добавить по крайней мере сорок лет к нашему жизненному сроку.

Я спросил его, насколько он уверен, и он предложил заключить пари на большие деньги.

Все заговорили одновременно. По радио из этого ничего не получается.

Если обобщить, к чему сводились их реплики, то получилось бы:

— Что-что он сказал?

Том сердито договаривал последний:

— …возможно, вообще знать что-то об этом? — услышали мы конец его фразы.

— Вот именно, — сказал я. — Мы не будем знать до тех пор, пока не станет слишком поздно. Но звучит это разумно. В невесомости сердцу при— ходится работать с меньшей нагрузкой, артериальные отложения уменьшаются…

— Значит, нас достанут не сердечные болезни, — высказался Том, — если предположить, что уменьшение работы подействует на сердце хорошо, а не наоборот. Но это лишь один орган из многих.

— Поразмысли над этим. Том. Космос — стерильная среда. При соблюдении разумной осторожности она всегда будет такой. Иммунная система становится практически атавизмом. А имеете ли вы какое-нибудь представление о том, сколько энергии уходит из вашей жизненной системы на борьбу с тысячами блуждающих инфекций? Энергии, которая могла бы использоваться для поддержания и восстановления организма? Разве вы не замечаете, как падает уровень нашей активности, когда мы отправляемся на Землю?

— Ну конечно, — сказал он. — Но это только…

— …гравитация, ты хотел сказать? Знаешь, что я имею в виду? Здесь мы здоровее, физически и умственно, чем когда-либо были на Земле. Когда вы подхватывали насморк в космосе? И, между прочим, когда вы в последний раз чувствовали глубокую депрессию, были угрюмы? Как вообще все мы когда-то умудрялись иметь неудачные дни, черную депрессию, капризы и прочее в том же роде? Черт, само слово «депрессия» связано с гравитацией.