Звездный танец - Робинсон Спайдер - Страница 54

Я почувствовал это теперь, когда снова увидел чужих.

Красные светляки. Подобно пылающим уголькам без черноты внутри, кружащиеся в чем-то более эфемерном, чем мыльный пузырь, размерами пре— вышающий «Зигфрида». Непрестанно кружащиеся в непрестанно меняющихся узорах, которые притягивали глаз, как танец кобры.

Тотчас же мне показалось, что вся моя жизнь состояла из моментов, которые я провел рядом с ними — что интервалы между этими моментами, бесконечные часы, проведенные за изучением записей чужаков и попытками понять их, были нереальными тенями, которые уже начинали стираться из моей памяти. Я всегда знал чужих. Я всегда буду знать их, а они меня.

История нашего знакомства уходит в прошлое эдак на миллиард лет. Как будто вернулся из школы домой, к маме и папе, которые неизменны и вечны.

«Эй, — Захотелось мне им сказать, — а я перестал считать себя калекой»: как ребенок, который вправе с гордостью объявить, что он успешно прошел трудный тест…

Я сильно потряс головой и стряхнул с себя это состояние. Это легче сделать, если смотреть в сторону. Окружающая обстановка свидетельствовала, что со времени нашей прошлой встречи произошло еще что-то, кроме смутных сновидений. Непосредственно позади чужих могущественный Сатурн сиял желтым и коричневым, окруженный блистающим огнем. Солнце у меня за спиной обеспечивало только один процент освещения, которое оно дает Земле — но разница не была различима: земной газ обычно отфильтровывает 99% имеющегося света (меня вдруг потрясло совпадение, что место встречи, которое выбрали чужие, оказалось в точности на таком предельном расстоянии от Солнца, на котором человеческий глаз все еще видит правильно).

Мы были «над» Кольцом. Оно не поддавалось описанию.

«Справа» от меня расположился Титан меньше Луны (менее трети градуса), но ясно видимый, почти в три четверти, с нашей точки зрения. Там, где терминатор был обращен к Сатурну, тусклый красный цвет из-за отраженного света гигантской планеты приобрел кроваво-оранжевый оттенок. Но все разно эта луна выглядела закопченной. Гибельным оком она взирала на наши действия.

Мои товарищи, не отводя глаз, как загипнотизированные, плавали рядом.

Только Том выказывал признаки владения собой. Как и я, он возобновлял старое знакомство; подтверждение былых сильных воспоминаний занимает все-таки меньше времени.

На этот раз мы знали их лучше, даже те, кто столкнулся с ними впервые.

Во время того последнего столкновения только Шера вроде бы смогла понять их хоть немного. Как внимательно я ни наблюдал за ними тогда, понимание от меня ускользнуло. Теперь мой разум был свободен от страха, мои глаза больше не были ослеплены, мое сердце было спокойно. Я чувствовал себя так, как Шера чувствовала себя тогда, видел то, что видела она, и согласился с тем, как она попыталась оценить чужих.

«В них есть оттенок чего-то вызывающего — убежденность в собственном превосходстве. Их танец — это вызов».

«…биологи, исследующие шалости странного нового биологического вида…» «Они хотят Землю».

«… по орбитам, так же тщательно отхореографированным, как орбиты электронов…» «Поверьте мне, они могут увернуться или выдержать все, что вы или Земля швырнете в них. Я это знаю».

Голос Кокса прорвался сквозь наши грезы.

— «Зигфрид» — Звездным танцорам. Все правильно, это те же самые:

показатели совпадают до трех девяток.

У нас были планы и на тот случай, если это окажется другая группа чужаков — скажем, отряд полиции, разыскивающий первых, или, возможно, даже вторая пачка обывателей, отправившихся в разрекламированную турпоездку по Солнечной системе. Мы приготовились даже и к тем вариантам, вероятность которых была невысока. После сообщения Билла сам Билл, дипломаты и компьютер стерли несколько связок сценариев, имевшихся на случай разных сюрпризов, и утвердили в своих умах План А.

Но мы-то, Звездные танцоры, и без Кокса уже знали это по виду чужих.

— Вас понял, «Зигфрид», — подтвердил я прием. — С именами у меня плохо, но если я кого видел в лицо, то узнаю. «Это тот самый человек, мистер полицейский».

— Хорошо, давайте начинать подготовку! Гарри, Рауль, разворачивайте декорации и монитор. Том и Линда, разворачивайте «кубик» — приблизительно в двадцати километрах вон в том направлении, о'кей? Норри, подсоби мне с размещением камеры. Встречаемся все в «кубике» через двадцать минут. Идите.

Декорации были минимальными, главным образом позиционные маркеры сетки. Раулю не понадобилось много времени, чтобы решить, что пытаться играть световыми эффектами вблизи Кольца будет бесполезно и глупо. Его набор отслеживающих лазеров был маломощным, они предназначались только в качестве средств регулировки освещения, чтобы ярко освещать нас, танцоров, разноцветным светом для камеры — и чтобы посмотреть, как чужие будут реагировать на наличие лазеров, что и было подлинной целью.

По-моему, это была чертовски дурацкая затея — вроде задумки папы Льва, который ковырялся в зубах стилетом, отправляясь торговаться с Аттилой — и вся компания, включая Рауля, от души со мной согласилась. Мы все хотели пользоваться обычным освещением.

Но если вы собираетесь выигрывать спор с дипломатами такого калибра, как наши, вам придется пойти на некоторые уступки. Маркерами сетки были цветовые органы, подключенные к «Мьюзикмастеру» Рауля при помощи системы, разработанной Гарри. Если чужие будут явно реагировать на цветовые сигналы, Рауль попытается использовать свой инструмент, чтобы создать визуальную музыку, усиливая наши реплики тем, что весь спектр будет танцевать вместе с нами. Так же как акустический диапазон «Мьюзикмастера» превышал диапазон слышимости на обоих концах, спектральный диапазон цветовых органов превышал видимый. Если язык чужих включал эти тонкости, наша беседа будет действительно богатой.

Даже корабельному компьютеру, возможно, придется напрячься.

Звуковой выход «Мьюзикмастера» будет передаваться в наши радио, гораздо шире голосового уровня нашей речи. Мы хотели усилить возможность возникновения чего-то вроде взаимного телепатического резонанса, и нам было не впервой работать под музыку Рауля таким образом.

Мы с Норри установили пять камер в открытом конусе, обращенном к чужим, для создания эффекта авансцены — в противоположность сфере с шестью камерами, которую мы обычно используем дома, чтобы перекрыть все 360 градусов обзора. Никто из нас не чувствовал желания слетать «за спину» к чужим, чтобы установить там последнюю камеру. Это будет единственный танец из всех, что мы когда-либо исполнили, который будет записан со всех точек, кроме той, на которую нацелен. Съемки только «из-за кулис», если можно так выразиться.

Сказать по правде, принципиального значения это не имело. С художественной точки зрения в этом танце не было ничего выдающегося. Я бы не стал выпускать его с коммерческими целями. Причина на самом деле очевидна: он просто не предназначался для людей.

Это был реальный корень нашей борьбы с дипломатами в течение последнего года. Они были глубоко убеждены, что чужие лучше всего поймут нас, если мы будем точно придерживаться последовательности просчитанных компьютером движений. Мы, Звездные танцоры, единодушно полагали, что чужие откилометрнулись в танце Шеры не на простую последовательность движений, а на искусство. Артистическая мысль, стоящая за движениями, часть сердца и души, вложенная в эти движения, — именно то, что в космосе жестко заданная хореография непременно разрушает. Если бы мы стали на точку зрения дипломатов, мы бы превратились всего лишь в наглядное отображение компьютерных моделей. Прими они нашу позицию— и по крайней мере Дмирова и Силвермен вынуждены были бы признать, что сами навсегда останутся глухи к речи чужих, а Чен никогда не смог бы оправдать перед своим начальством то, что он встал на нашу сторону.

В результате, конечно, пришли к компромиссу, который не удовлетворял никого: постановили, что мы можем по ходу отказаться от любой из схем, если поймем, что она не сработает — если общение в принципе может быть достигнуто. Это вторая причина, которая у меня была, чтобы спекулировать нашими жизнями и судьбой нашей расы в споре о проклятых лазерах с целью выиграть в вопросе о том, каким будет наше первое движение. Равновесие получилось смещенным немного в нашу сторону: самые первые «высказывания» будут чем-то большим, чем просто отображением математических и баллистических построений.